Dr. Robert!

Imagine на колоколах

2009-05-21T10:12:06Z

В Англии Imagine теперь исполняют на колоколах, в Ливерпульском кафедральном соборе. Вот извольте видеть, как это происходит. Авось и у нас когда-нибудь зазвучит...

Дядя Гоша, осень 2007

2009-05-15T18:32:34Z

Этот кусочек видео был записан в гостях у Деда_Алекса осенью 2007 года, когда мы собирались по случаю 67-летия Джона, и до сих пор хранился в секретных архивах. Вот, что сообщил дядя Гоша:

"У каждаго мужчины существует предназначенная ему женщина - я в это глубоко верю. Но дело в том, что мужчины часто бывают последними дураками, и принимают за вот эту самую, единственную, всяких-разных... не тех. Я считаю, что мне, например, безумно повезло, хотя бы просто по той простой причине, что я хоть на третий раз вот эту самую - нашёл".

В тот день мы засиделись у Деда допоздна. По своему обыкновению, я ушёл из гостей позже всех - вместе с дядей Гошей. Это был последний день, когда я его видел. По дороге я спросил Ираклича, действительно ли в прошлые годы на свет появлялась такая необыкновенная, чудесная музыка, а теперь её делать разучились, или же это нам лишь только так кажется - в силу того, что то была музыка нашей юности, на которой мы выросли и так далее в таком роде, а нынешняя - ничуть не хуже, а просто новая, нам непонятная и неблизкая. Георгий Ираклич ответил в том смысле, что это вовсе не кажется, а так оно и есть и соответствует объективной действительности. Мы дошли пешком до метро, где дядя Гоша приобрёл бутылку воды. Затем он сел в поезд и отправился в одну сторону, а я - в другую.

Есть сведения, что в природе должны иметься и другие видеоматериалы той сессии с дядей Гошей - например такие, где он довольно подробно и продолжительно высказывается об A Horse To The Water (которая на тот момент зазвучала и стала предметом обсуждения). Однако о дальнейшей судьбе этих секретных материалов у нас сведений пока нет.

Pipes Of Peace

2007-12-24T22:00:41Z

Нашёл оригинальные кадры - Рождество 1914 года, Франция. Вот как это было:

Никита Струве - о русской эмиграции

2007-12-21T00:12:14Z

Никита Алексеевич Струве - известнейший русский эмигрант. Один из наших товарищей встретился с ним на некоей конференции и задал ряд вопросов о русской эмиграции. Часть этой беседы была напечатана в каком-то журнале. Ну а с более полной ея версией мы можем ознакомиться здесь. Беседа происходила за столиком в столовой, в перерыве между докладами (а также во время их). Держится Никита Алексеич на разстоянии, близко к себе не подпускает; не торопится, ведёт себя прохладно. Также, за столиком присутствовал один некий человек (*), который то и дело встревал в разговор и развивал постороннюю тему, чем сильно мешал; ещё присутствовали burbalka (**) со своей спутницей, и ещё - один из наших китайских товарищей.

- Известны случаи исхода больших и очень больших групп людей. Чем отличался русский исход?
- Во-первых, всё-таки своим количеством единоразовым – миллион человек. Тем, что он был невольным, а главное – тем, что отличался качеством своим. Это был цвет страны, причём в самый плодотворный и творческий период русской культуры. Такого исхода не было – это надо было, чтоб большевики пришли к власти, чтоб был такой исход. И Ленин ему помог, выслав… Он выслал сто пятьдесят лучших голов (помимо тех, кто уехали своими путями). Если применить к Франции, если б выслали сто пятьдесят самых лучших интеллигентских сил, то Франция немножко обеднела бы.
- В чем была миссия русской эмиграции? И насколько она с ней справилась?
- Вполне! Вполне справилась, потому что творчество продолжалось. Творчество продолжалось в условиях небывалой свободы от преследования, в полной свободе от опеки государства и даже от давления какого-либо общества. Но с полным сознанием того, что ни противостояние с оружием (потому что оно было бессмысленно – пробовали делать некоторые вылазки на Советскую Россию)… только творчеством можно победить, если не режим (но отчасти всё-таки даже и это сыграло роль в развале коммунистической власти). Но, тем не менее, они видели шире на будущее, что рано или поздно их творчество будет унаследовано, воспринято, и соединится с Россией.
- Сколь существенную роль играла Церковь в объединении людей, оказавшихся на чужбине?
- Играла большую роль – во всяком случае во Франции, в Западной Европе. Потому что нас возглавил, назначенный Патриархом Тихоном, один из крупнейших епископов XX столетия – в православном мире – который, я надеюсь, будет канонизован. За его заслуги необыкновенные перед Церковью. Потому что он понял – как поняла мать Мария, как поняли многие другие – что нужно воспользоваться той небывалой свободой, которая дарована. И держать Церковь над политикой и, главное, самой Церкви привить внутреннюю полную свободу. Его воспоминания кончаются заключением, которое является гимном свободы Церкви от внешних давлений – и от внутренних давлений. Я его уподобляю гимну апостола Павла о любви. А это – гимн о свободе в Церкви, и – Церкви. А потом, была всё-таки такая плеяда величайших мыслителей и богословов, что она исполнила эту свою миссию.
- Была ли возможность сохранить абсолютную самоидентичность, не ассимилироваться?..
- Идентичность чему? Она естественно сохранялась, идентичность. Но можно было на эту идентичность отключиться от всего мира. Потому что вот эта вот опасность какой-нибудь эмиграции, да и вообще всякого меньшинства – это вот, на себя отключиться. Попав на Запад, великий русский мыслитель – включая великого епископа, митрополита Евлогия – они поняли, что у них миссия перед Западом. Они явили универсальность Православия; провозгласили и воплотили. И вот митрополит Антоний –- один из их последователей.
- Возможно ли говорить о том, что сегодня русская эмиграция ассимилировалась окончательно?
- Кончилась. Она не ассимилировалась – она кончилась. Ну, она без пяти минут жива ещё – вернее без трёх минут: я уже говорил десять лет тому назад, что она без пяти минут; потом – без трёх; теперь она – без тридцати секунд, скоро будет без одной секунды. Но дело осталось всё-таки. Кое-кто из молодого поколения участвует – в сайтах, в частности. Я вот уже третье поколение… Мы – уходящее поколение. А кое-кто, вот… У меня сын там на сайте что-то бормочет.
- Трудно переоценить значение «ИМКА-пресс», которое вы возглавляете, для русской диаспоры прошлого, но сегодня для кого существует это издательство, выпускающее книги на русском языке? Расскажите о его деятельности сегодня, чем оно занимается?
- Бьёт баклуши. Она фактически передала эстафету – так получилось, вот… Когда с моим участием создавалась эта библиотека Фонда Русского Зарубежья (но она не сразу была библиотекой Фонда Русского Зарубежья), оно было изначально издательством, которое мы рассматривали, как продолжение издательства YMCA-Press – издательство «Русский Путь».
- Чем направление его деятельности отличается от деятельности «ИМКИ-пресс»?
- Оно отличается большей широтой, потому что… …Понимаете, творческих сил у нас нет больше. Не может быть, потому что на русском языке… Ни один из последних, который уже в третьем поколении [не] пишет по-русски.
- Востребована ли сегодня литература о русской эмиграции?
- Что значит «востребована»? Я, вообще, не признаю слово «востребована». Это – советское слово, с каком-то смысле. Книга должна существовать, если она ценна – тогда она будет иметь чтеца, чтецов. Количество чтецов не всегда соответствует качеству книги. Первый сборник стихов Ахматовских был издал в трёхстах экземплярах.
- А что такое новая русская эмиграция, чем она отличается от старой?
- Всем! Фактически всем. Во-первых, потому что она экономическая. Во-вторых, будучи не вынужденной она, в общем, в каком-то смысле, отвечает каким-то бытовым потребностям. Это, в основном, фактически очень малокультурная эмиграция. В основном пограничных областей. Как раз, Западная Украина… Молдаване у нас…Многочисленностью, но некультурным качеством.
- Русский в диаспоре часто вспоминает сегодня о родине?
- Если Вы берёте третье поколение эмиграции, то нам теперь можно не вспоминать – поехать, посмотреть, любоваться. Та эмиграция…У нас была некоторая устойчивость вне интеграции – считали, что интегрироваться ненужно. Архиепископ Марк – зарубежник, немец – он считает, что вот эта так называемая новая эмиграция, через пять лет будет интегрирована и забывать русский язык. Но даже дети третьей эмиграции, которые очень культурные – именно дети – гораздо быстрее забыли русский язык, чем мы.
- Дети, внуки русских эмигрантов учат русский язык, интересуются русской культурой и т. д.?
- Зависит, чьи дети. Это индивидуально. Вот мой сын – он профессор японского языка, японской литературы – он не только говорит прекрасно по-русски, он ещё и пишет прекрасно по-русски. Он, по-моему, единственный уже в этом поколении.
- Когда–то Париж был столицей русской эмиграции, сегодня таким городом стал Лондон, который уже прозвали Лондонградом – может быть, туда перенести эпицентр Вашего творчества?
- Ну, во-первых это нереально… Нет, вообще центр эмиграции менялся, но Париж был самый устойчивый – если говорить о прошлом. Был сначала Берлин, Прага; потом из Берлина все в Париж переехали, из Праги – тоже (наиболее ценные люди). Другой центр был Белград, но более слабый, хотя и довольно многочисленный. После войны отчасти Нью-Йорк стал центром русской эмиграции. А теперь – теперь какие-то толпы… В основном это, всё-таки, очень малокультурная эмиграция. У меня спрашивали, что читает новая эмиграция – она читает Акунина, Маринину…
- Даже эмиграция вашего поколения раскололась – кто-то ходит на рю Дарю…
- Я хожу, да.
- А кто-то – в Московскую Патриархию и объединяется вокруг «Русской Мысли»…
- Это, к сожалению, довольно печальный итог русской эмиграции, потому что «Русская Мысль» перестала быть эмигрантским органом и сколько-нибудь эмигрантского духа. И, вообще, сегодня газета зависит от того, кто даёт деньги. Её теперешний возглавитель… я думаю, воздержусь от оценок… Но… он – сын первого секретаря Молдавской Компартии. Ментальность не исчезает в одночасье. Хотя он православный, хотя он причаща… и ходит на рю Дарю, но его цель – присоединить рю Дарю к Московским Землям. Не только цель, но просто, я думаю, задание к тому же.
- Как Вы отнеслись к объединению РПЦЗ с РПЦ МП?
- Положительно, потому что у неё другого исхода не было. Нельзя жить Церкви, не будучи в какой-то мере соединённой с мировым Православием, с каноническим Православием. У нас Римского Папы нету, так что она жила, как бы это сказать, по собственному желанию или решению; жила автономно, не войдя в плерому Православной Церкви. И длиться это не могло. И тут возобладали, наконец, более-менее разумные решения. Было бы лучше, чтоб она соединилась в Америке, потому что это – небольшая часть, это – только третья часть эмигрантской Церкви, количественно очень немногочисленная. Это было представлено тут, как историческое событие. Но это не историческое событие. Это – конец гражданской войны; ну что там – такая чепуха. К сожалению, церковными властями… Так называемая Русская Зарубежная Церковь – мы её называем Карловарская Церковь, потому что её центр был раньше в Югославии… Ну, Русская Зарубежная Церковь заграницей это и есть, в общем, претензия на то, что часть являет её всю. И люди… Скажем, в России никто этого не понимает. Вот соединилась эмигрантская Церковь. У ней было два пути: либо соединиться в Америке с независимой, фактически, автокефальной Церковью, вышедшей из эмиграции – это было бы лучше, потому что это была бы именно поместная Церковь, и в разных странах, там где она есть – соединиться даже может быть в Австралии с Московской Патриархией – буквально влиться, не то, что соединиться. Вообще неизвестно, что будет дальше. Почему будут разные епархии – Московская и так называемая Зарубежная. Но мы, как и Американская Церковь, придерживаемся, в общем, поместного принципа Церкви. И, кроме того, Зарубежная Церковь нас очень не любила никогда, потому что это – консервативное крыло, застывшее на каких-то ещё, я бы сказал даже, на каких-то принципах до XIX века. Они всё смотрели назад, а провозглашали Московскую Церковь безблагодатной. Никогда формально они этого не сказали, но фактически это исповедовали... что ложка дёгтя в бочке мёда её целиком испортила. Так что то, что теперь они, как бы сказать, становятся более разумными… но это ставит ещё очень много проблем, потому что то, что они посеяли… Ведь они ещё после возврата свободы в девяностом году – то есть полной свободы: Церковь была всё-таки… она была несвободной, но она всегда была против Системы, даже если были всякие вынужденные компромиссы. Они ещё тут посвящали епископов своих… своей Истинной Православной… ведь они себя считали «истинными православными». Теперь они пожинают то, что посеяли. И многие от них уходят к тем – или остаются с теми – епископами, которых они посвятили и которые против Патриархии – потому что они вообще в каком-то смысле неканоничны, нелегальны… И часть их… вот один крупный монастырь Илесинский ушёл под начало Омского Истинно-Православного Митрополита. Треть вообще от них ушла, и что от них остаётся – немногочисленные какие-нибудь двадцать тысяч верующих, не более. Но они распространены во всём мире, потому что сербская эмиграция перебралась в Америку, китайская и так далее в Австралию, Новую Зеландию и Америку и так далее; но это только небольшая часть и, главное – не творческая часть. Там ни одного не было крупного богослова, ни одного не было крупного начинания
- Как будет этот процесс развиваться дальше?
- Не знаю, это от них зависит. Мне кажется, что тут Московская Патриархия хочет быть… ну, не насиловать слишком, чтобы новые отходы предупредить.
- Что сегодня актуально для русской эмиграции?
- Я могу [сказать], что её нету. Какой-то вот той, которая нам всем дорога, которая имеет большой удельный вес… Потому что, это действительно, они написали бессмертную главу в истории русской культуры; в частности – православной культуры. Так что это… такое уникальное явление, которое… Для русской эмиграции это вот быть – для отпрысков – единственное, что быть более-менее достойными своих отцов и дедов и, в случае чего, свидетельство… питаться их наследием, учением – не учением, а свидетельством; и богатством мысли.
- Кто сегодня – старейший в русской эмиграции?
- В каком смысле – по возрасту? И по светлости ума? Потому что, начиная с какого-то возраста… Вот, скажем – отец Борис Бобринский. Пожалуй, действительно отец Борис самый старший, ему восемьдесят два года.
- Можбыть, кому-то за сто?
- Да, двум пенсионеркам Антоновского Старческого Дома – кажется, не слишком с ясной головой; знаю одного старика в нашем Доме парижском, Сент-Женевьев-де-Буа, которому сто один год – он так немножко замедленный, но вполне… с него интервью какое-то брали – приезжайте вот ещё: без одной секунды, в общем.
- Расскажите о Вашей поездке в Оренбург.
- Что же можно рассказать? Прилетел, улетел.
- Зачем же Вы прилетали?
- Видел «Капитанскую Дочку» в театре, выступал перед… Это дарение книг – ИМКовских как раз. Что может делать YMCA? – Избавляться от своих книг. И передавать. 400 экземпляров коллекции ИМКИ, приблизительно столько же «Русского Пути» теперь уже. И потом, много вообще и в нескольких экземплярах мы подарили – и областной библиотеке, и университетской библиотеке, и что-то пединститут получил. Ну, в общем, они счастливы там, потому что на отшибе немножко.
- А красивый город?*
- Его нельзя назвать красивым, но он чем-то очень приятный. Он такой очень провинциальный. Мне понравилась очень интеллигенция. Сравнительно мало домов громадных – начинается немножко. Их вообще осчастливил ваш блестящий оратор – Черномырдин. Он им дал кусочек ГазПрома когда-то. Я езжу так, чтобы сопровождать немножко, чтоб было какое-то некоторое… малое… Ну, для таких для задов, понимаете… из Парижа, кто-то… Потом, у меня такая громкая фамилия…Что-то там… создавали Пулковскую Обсерваторию, потом – дружили с Лениным… Так что всё это очень играет. И я выступал перед… в университете, в пединституте… Двести пятьдесят человек – молодёжи, в основном; они ставили очень интересные, очень живые вопросы. Какие-то очень раскованные, приятные. В университете было немножко меньше, по-моему сто… сто штук живых душ. Что ещё там было? Бесконечное количество интервью. Вроде… Ну, сегодня мало – только два, а там, по-моему, за два дня – полдюжины. Казаков навещали.
- С дружественным визитом?*
- С дружественным визитом.
- Архиерея видели?*
- Нет, я случайно… У них очень чтится предыдущий архиерей. Они сказали: «вот у нас такой был Леонтий...» А я им сразу выпалил (ну, это тоже, может быть, маразматически уже действует): Леонтий Бондарь? «Как Вы можете знать его фамилию?!?» Ну, там ему сквер посвящён, стела возведена и, я забыл какие у него благие дела, но, в общем, его чтут там. А про теперешнего мне сказали, что «лучше Вам с ним не встречаться». Я не стал настаивать.
- Москвина не было, чтоб встретился?*
- Москвина вообще не было.
- Так бы Москвин с ним встретился…*
- Нет, он говорит, лучше не встречаться, потому что они его, в общем… не чтут …при жизни.
- Ждут, когда он умрёт!**
- Всё начинается с того, что «Вестник» не разрешают продавать – вот и всё.*
- Вот мы привезли коллекцию «Вестников», и так далее… я даже два экземпляра украл у Москвина, 192-го номера.
- Я могу Вам ещё привезти…*
- Они там без Марины мне ничего не выдадут.
- Ну, интересно: сколько раз я брал у них… Они меня знают, дают, верят.*
- Потом выходишь – что-то звенит, если не заплатили… Вот. Вот, что я делаю; но я это в шестидесяти городах уже делаю с девяностого года.
- Оренбург – шестьдесят первый?*
- Не знаю, я им счёт потерял.
- Вы знали, что называется, всех и вся – кто вспоминается особенно – Бунин, Бердяев, Шаляпин?
- Бердяев мне мало запомнился, потому что единственное – я был совсем юным – он приходил во время войны в дом моих родителей и я знал, что у него был такой очень любопытный тик: он высовывал язык и ловил его своей рукой. Единственное, что меня интересовало, это увидеть, как он это делает. И я сел рядом и так далее…
- Вам удалось это увидеть?
- Удалось, вполне! Я это до сих пор помню. Я считаю, что это такой интересный знак пророка. «Смотри, не слишком!» Иногда я считаю, что чуть-чуть он иногда преувеличивал о своём пророческом пафосе, но… затем я был на одной его лекции в сорок шестом году… в сорок шестом или сорок пятом году… тогда мне как-то… Можбыть потому, что мне было четырнадцать или пятнадцать лет… Тогда было увлечение Советским Союзом, победами… и [ххх] разочаровал. Я его, как бы сказать… оратора в нём… Он был пророком несомненно, большим, в универсальном значении. Но он меня не поразил. Но это, может быть, по моей вине. А может это всё-таки был уже возраст, и… тяжёлая жизнь была.
Вообще мне очень повезло в жизни. Я, действительно, встречал Новый Год с Буниным – динозавр такой для меня был, последний человек ещё… выше ещё который, и потом с ним общался. Мы были в общении с ним – он очень яркие оставил впечатления. Он общался немногосложно. На меня он обратил какое-то внимание – не знаю, почему; мне трудно подробно об этом рассказывать. Я думаю потому, что у него не было детей… ну, в общем, такое внимание писателя. Потом, это были дружественные отношения – он был другом моего деда, был другом моего отца…
- А Бердяев какой был?
- Я с ним не общался, у меня о нём память не такая яркая сохранилась. С Буниным, действительно – он был друг семьи, так что… Очень отточено, ярко говорил, всегда зло, но… Большой писатель.
- А Шаляпина помните?
- Нет, Шаляпина не помню…
- А Вяч. Иванова?
- Ещё меньше, потому что он жил в Риме. Я как раз помню день, когда он умер, потому что я жил у Семёна Людвиговича Франка – в день, когда он умер. Они были когда-то сравнительно близки и… По-моему, в сорок восьмом году Вячеслав Иванов умер. А Франк был тоже другом моего деда, другом семьи, мы с ним… вот с ним я общался. Больше на литературные темы, на поэтические, на музыкальные и так далее. Потом, кого я ещё знал? Моего деда. Само собой, он последние два года жизни прожил у себя. Булгакова я не знал, я ему только подал руку; я тогда не очень был в Церкви… Потом кого… Булгакова я знал через мою жену как раз. Потому что она его хорошо знала.
- Каковы Ваши планы на ближайшее время?
- На ближайшее что – месяцы, годы? Ну, какие у меня могут быть планы… Продолжать, продолжать – поскольку Бог даст жизни и сил – продолжать мою деятельность. Моё самое любимое детище это Вестник Русского – не Студенческого, а – Христианского Движения теперь. Это толстый журнал, православный, на самые разнообразные темы – там и философия, и богословие, и литература, и… самые разнообразные. Потому что я целостное видение хочу, не церковное – не судьбы Церкви и так далее и так далее. И вот, это моё… что-то, что скорее мне удалось, и вот, если будут у меня возможности, я хотел бы продолжать… Сейчас вышей 192-й номер. Он выходит два раза в год. И ничего, кстати, аналогичного в России не народилось. Ему уже восемьдесят два года, а я им руковожу уже пятьдесят лет. Ну, и затем я хочу сохранить Центр в Париже; книжный магазин – я там устраиваю семинары и так далее и так далее; это скорее такой центр; кое-что мы издаём на французском языке. Потом, тут я слежу, всё-таки участвую в издательстве. В общем, работы достаточно. Сейчас стараюсь издать русскую версию своей книги об эмиграции французской – 70 лет эмиграции. Но, даже – руки не всегда доходят. Потом, я издаю ещё французский «Вестник», отличный от русского – не такой толстый, но всё-таки так… Но, поскольку сотрудников и помощников у нас очень немного, то это всё занимает время. Вот я давно уже ничего нового не писал, кроме статей – статьи я продолжаю писать, на сравнительно разнообразные темы – именно в такой перспективе общей христианской культуры. Христианское освещение в культуре, включая политику.
- Встретитесь ли вы с Алексием Вторым во время его визита во Францию?
- В личном порядке – не знаю, потому что он приезжает всего на два-три дня. В своё время я был с ним дружен, т. е., он меня принимал очень щедро каждый раз, когда я приезжал. И у нас были очень хорошие отношения, хотя со многим я был с ним не согласен и я с ним спорил; в частности – когда было запрещение кочетковцев. Ну а потом он стал болеть и я как-то перестал его просить меня принимать. Мы и так в течение семи или даже девяти лет мы были в очень… почти что близких отношениях. Так что я пойду на приём, возможно, если будет более частная встреча с епархиальным советом, в котором я состою уже семь лет, и я надеюсь тоже на ней быть и восстановить свои дружественные отношения с Патриархом.
- Каковы самые интересные издания последних лет, вышедшие в ИМКЕ и в «Русском пути»?
- Ну вот, последние две книги, которые я издал в «Русском Пути» – это дневники о. Александра Шмемана. Я считаю, что это значительная книга, эпохальная даже книга; я над ней довольно много работал – мы хотели дать максимально полное издание этого дневника. И затем (там YMCA-Press не помечено, но это просто случайное опущение) вдова о. Александра мне поручила это издание, мы с ней работали очень много; работу провёл в основном я над этим изданием. И затем – альбом иконописного творчества сестры Йона Рейтлинга, которую я считаю, вместе с женой, самым крупным иконописцем XX столетия.
- А что ещё готовится выйти?
- Ну, в дальнейшем целый ряд планов; о них можбыть преждевременно говорить, потому что я не знаю, осуществятся ли они все. Вот, я хочу свою книгу – «70 лет русской эмиграции» – издать; затем сборник о нашем мученике канонизированном – Илье Исидоровиче Фундаминском; в общем, в этой области целый ряд изданий.
Я думаю, по-моему хватит.

И Я ТОЖЕ ТАК ДУМАЮ. ХВАТИТ ПОКА!

Party

2007-11-24T02:37:13Z

Также, я сделал видеоклип на Party из альбома Run Devil Run. Тем, кто не стал досматривать до конца Looking For Changes (а я уже понял, что люди не желают этого видеть - столкнулся с этим не раз), вряд ли понравится и этот последний. Ну, мне кажется, можно всё-таки посмотреть хотя бы разок. Я смотрел оба клипа раз по сто - или не знаю ещё, сколько - так что мне вообще теперь трудно на них взглянуть свежим взглядом. Здесь тоже про обезьянку, но более полная версия.

Looking For Changes

2007-11-19T01:40:08Z

Поскольку мне не удалось найти видеоклип на Looking For Changes, то пришлось смастерить его самому. Вот пожалуйста, извольте:

Для тех, кто не помнит или не знает, о чём речь, прилагаю текст. Кому труден английский язык, также присовокупляю и приблизительный перевод или, как это говорят, подстрочник. Конструктивная критика приветствуется. Да и вообще комменты я люблю.

LOOKING FOR CHANGES

I saw a cat with a machine in his brain
The man who fed him said
He didn't feel any pain
I'd like to see that man take out that machine
And stick it in his own brain
You know what I mean

I saw a rabbit with its eyes full of tears
The lab that owned her had
Been doing it for years
Why don't we make them pay for every last eye
That couldn't cry its own tears

Do you know what I mean
When I tell you that we'll all be
Looking for changes
Changes in the way we treat our fellow creatures
And we will learn how to grow

Well I tell you that we'll all be
Looking for changes
Changes in the way we treat our fellow creatures
And we will learn how to grow

When we're looking for changes

I saw a monkey that was learning to choke
A guy beside him gave him cigarettes to smoke
And everytime that monkey started to cough
The bastard laughed his head off

Do you know what I mean
When I tell you that we'll all be
Looking for changes
Changes in the way we treat our fellow creatures
And we will learn how to grow
When we're looking for changes

We're looking for changes
We're looking for changes
We're looking for changes in the way we are

_________________
ИЩА ИЗМЕНЕНИЙ

Я видел кота с механизмом в мозгу
Человек, который его кормил, сказал,
Что ему вовсе не больно.
Хотел бы я видеть, как он вынет это устройство
И воткнёт его в свой собственный могз!
Вы знаете, что я имею ввиду.

Видел крольчиху: глаза ея были полны слёз
Лаборатория, в которой её держали
Занималась этим в течение многих лет
Почему же мы не требуем возмездия
За каждый, до последнего, глаз,
Из тех, что не могут уже проливать
Свои собственныя слёзы?

Знаете, что я имею ввиду
Когда говорю о том, что все мы
Ищем перемен?
Изменений в том, как мы обращаемся с ближними
И мы узнаем, как нам расти.
Мы ждём изменений!

Я видел обезьянку, она обучалась удушению:
Ей дали курить сигареты
И всякий раз, когда она начинала кашлять
Этот ублюдок, бывший рядом с ней, смеялся

Что я имею ввиду, говоря о том,
Что мы ждём изменений?
Перемен в обращении с нашими собратьями животными
И мы научимся этому росту
Когда начнём вызывать изменения

Мы ждём перемен
Мы ищем изменений
Мы ищем изменений в том, каковы мы есть

Live And Let Die / Helter Skelter

2007-11-14T02:50:23Z

Легендарный видеоклип на Live And Let Die / Helter Skelter:

Пьер Броше - о современном искусстве

2007-11-07T15:33:52Z

Пьер Броше - известный коллекционер произведений современнаго искусства (ну, вы-то уж все его, конечно же, прекрасно знаете ;-) ). Француз, живёт в России уже около 17 лет. Русским языком владеет очень неплохо. Держится на разстоянии; с виду прохладен. Один из наших друзей проник к нему в автомобиль и вовлёк его в беседу об искусстве. То, что разсказал Пьер, частично было опубликовано в одном журнале, а полностью доступно лишь здесь и именно в том самом виде, как оно и было.

- - - - - - - - - -
- Что Вы знаете о современном искусстве?
- О современном искусстве? Крайне мало. Давайте лучше Я Вас буду спрашивать. Вот скажите, в каком направлении движется современное искусство?
- В России или вообще?
- И вообще, и в России в частности.
- Сегодня существуют две тенденции: то, что мы видим в крупных международных выставках, где тенденция – показать меньше живописи, меньше скульптур - больше видео, больше фото, больше инсталляции, больше артефактов, больше объектов. Рынок, наоборот, функционирует в основном на том, что есть картины, есть живопись. Потом, есть вторая тенденция – то, что происходит на крупных выставках международных. Достаточно странная ситуация. Но рынок тоже поддерживает художников, которые работают с такими новыми предметами, как фото и видео.
- Возможно ли говорить о том, что художественный рынок переживает бум современного искусства?
- Можно. Можно почему? Потому, что во-первых, в последние пять лет появились новые игроки – это Азия, это Россия, это Индия. Не только со стороны потребителей, но и со стороны производителей искусства. Есть новые художники, которые очень сильно развивались в Китае допустим, в Индии, в Корее, в Сингапуре и в России. Которые появятся на рынке и есть коллекционеры – это один момент. Не смотря на то, что всё продолжает развиваться – в США, в Южной Америке и в Европе. Второй, достаточно важный момент, состоит в том, что появилось огромное количество наличности у тех людей, которые играют на бирже, банкиров – у всех, у кого есть бизнес; всё то, что связано с компьютерами, новыми технологиями и так далее. И этот огромный поток денег надо куда-то тратить. Эти деньги… Когда мы смотрим на ситуацию и на то, кто такие новые богатые… Не то, что новые русские – есть новые богатые, это феномен в мировой… Поскольку быть богатым - это не социальный статус, все ищут себе статуса. Есть разные возможности иметь статус – можно играть поло, можно играть в теннис, можно играть в гольф, можно заниматься парашютизмом… а можно – стать коллекционером. Оказалось, что в мире уже пять-шесть веков… мы вспомним коллекционеров, но мы не вспомним парашютистов, не вспомним теннисменов. Спортивных людей мы практически никого не вспомним. Кроме… ну, Пеле. А если я Вас попрошу процитировать пятьдесят спортсменов XX века, Вам будет очень тяжело. Если я Вас попрошу пятьдесят художников – Вам будет намного проще. А коллекционеры – благодаря им Вы поймёте, что есть музеи; а плюс к этому эти музеи, которые существуют сейчас по всему миру… больше и больше покажут, что коллекция существует, благодаря какому-то коллекционеру. В России это очевидно: у нас есть четыре музея (скажем грубо). Один музей прямо… фамилия владельца этой коллекции – Третьяков. Эрмитаж, Пушкин – это два коллекционера в основном – Морозов и Щукин. И все знают этих людей. Поэтому, когда человек становится богатым, он думает: а чем мне заниматься? Играть гольфом? И быть неизвестным в будущем. Или собирать коллекцию и, может быть, оставить для следующих поколений. И, таким образом, вот этот социальный статус, который приобретает этот коллекционер – он не похож ни на что. Этот статус ничего… Нет другого предмета, который может… другая отрасль, которая может ему дать такой… имидж. Это один аспект. А второй аспект, который абсолютно уникален в современном искусстве (в основном), [состоит в том], что существует, как я рассказывал в начале, две мощнейшие точки встреч. Это – крупные ярмарки и аукционы; но в основном ярмарки. Это АртБазель, это Фриз (в Лондоне), это Фьяк (в Париже), это АртБазель в Майами – в Майами Бич, это Шанхайская Ярмарка – [те места,] где люди встречаются. И они встречаются как потребители, как покупатели. Есть другие места – это мощные мероприятия, мощные выставки. Венецианский Биенналь, Биенналь в Сан Паоло, Документо… и т. п. Которые позволяют людям тоже собираться, встречаться, дружить, общаться; рассказывать, что у них есть за художники, и что там за художники. И вот это общение очень уникально… нету других… Ну, если Вы любите теннис, то Вы можете поехать в ??? или в ????, и там встретиться с людьми, которые любят теннис. Но статуса от этого Вы не имеете. Тогда как, как только Вы начинаете собирать коллекцию, Вы получаете новый статус, как коллекционер. И Вы начинаете чувствовать себя человеком, который играет важную роль в культуре своей страны. И вообще - в мировой культуре. Ни одна отрасль Вам не даст такого удовольствия – очень просто.
- Современное искусство - это преимущественно авангардный жанр?
- А современное искусство – оно точно авангардно, оно не может быть по-другому. Нету – неавангардного современного искусства не существует. Современное искусство – это искусство, которое Вам даст возможность подумать: где мы живём? куда мы идём? И это – авангард. А другое искусство Вам не даст такой возможности.
- Ну а насколько…
- Вы имели ввиду Шилова и Кулика?
- Нет, Шилова я не имел ввиду.
- А что Вы имели ввиду?
- Ну, вот есть реалистическая живопись, а есть авангардная…
- Есть реалистическая живопись, которая может быть авангардной. Допустим, Дубосарский и Виноградов – это реальная живопись. Но это, тем не менее, авангард. А кто делает хорошую картину – он хороший художник. Но мало просто рисовать, надо быть мыслителем и философом.
- Ну, а к Шилову Вы как относитесь, раз уж мы о нём заговорили?
- Никак. Я его лично не знаю. Но меня совершенно не трогают его работы.
- Вы его, вообще, считаете художником?
- Он хороший рисовальщик.
- Насколько существенно и в каких формах влияют на искусство нашего времени компьютерные технологии?
- Ну, компьютерные технологии являются просто одним из инструментов – как кисть. Это позволяет новые образы, новые трюки, новый взгляд, скорей всего. И я думаю, что [тот] факт, что сейчас достаточно много художников используют компьютер… Это – просто новый инструмент. Но это не… Потому художник и использует компьютер, что он - современный художник. Это – тоже две разные категории. Современное искусство – достаточно странная территория… Это как двор - двор короля. Или Вы во дворе – и Вы дворянин, или Вы не во дворе – и Вы крестьянин. Достаточно похоже на эту ситуацию. А король, он не один. Есть какой-то сенат, который соглашается принимать в этом дворе кого-то, или не принимать. А сенаторы – это галеристы, критики, коллекционеры, кураторы. Вот четыре как бы главные партии в сенате.
- А кто король?
- А короля нету. Это такая демократическая штука. J J J Поэтому ни один галери из винзавода не скажет Вам, что Шилов - художник. Потому что они, галеристы, в этом сенате, и они считают, что… мы не будем его брать в наш круг. Это другая история – они могут играть, рисовать какие-то портреты… это его проблемы. А останутся те, кого выбрал этот сенат.
- Выдержит ли современное искусство проверку временем?
- Этого вопроса не существует. Как только художник появится в этом сенате… Если он будет принят сенаторами… вопрос его будущего уже каким-то образом определён. Меня иногда спрашивают: как Вы смогли, давно, пятнадцать лет назад, иметь такой нюх… знать, что ??? Монро окажется гениальным художником. Вопрос не в том, что я тогда знал – я просто его выбрал. А поскольку я тоже один из этих сенаторов – вот он и вошёл во двор.
- А отчего зависит, выберут сенаторы кандидата в гениальные художники, или не выберут?
- От какого-то общего мнения в какое-то время. Это сегодня абсолютно не относится ни к эстетике, ни к красоте… Это, в конце концов - личный выбор (исторический иногда). Мы все больные. Но есть люди, которые больны искусством. Есть люди, которые болеют за какую-то команду, а мы болеем за искусство. Поэтому у нас есть какой-то… Мы выбираем людей, которые становятся художниками. Они не становятся художниками сами по себе, они становятся художниками современными потому, что мы их выбрали. Это очень странный момент в… Поскольку сейчас, в XX веке, искусство стало более популярно… Все начинают думать: «а почему его выбрали, а его не выбрали? Почему он - не художник, а он – художник?» «Мой сын делает такое же», или: «у меня есть друг, который лучше рисует» и так далее. Вопрос не в этом. Вопрос не в том, что кто-то хорошо рисует и не получает успеха. Вопрос в том, что… Раньше была такая же ситуация – в XVI веке, в XV веке, когда князья, богатые люди выбирали одного художника, для того, чтобы делать портрет, там… дочки. Они ему давали возможность купить краску, купить холст. Потихонечку они заказывали портреты – не только сына, но и дочери, дедушки, бабушки и т. п. Потом они ему заказывали фреску внутри палаццо – и так далее. Они ему давали возможность просто развиваться. Человек уже имел доступ к краске, к кисти, к холсту, к доскам – если это было на дереве. А сегодня мы просто не вспоминаем, что тогда, когда выбрали этого художника, было десять художников не хуже. Но их не выбрали. И сейчас никто не помнит их. Потому что их работы не сохранились, потому что они никому не были нужны. И эти художники строили кареты, чем-то занимались – одежду, может быть, делали для этих принцев. Но они уже исчезли в истории. Но они исчезли в музеях – их нету. Но такая же ситуация и сейчас. Кому повезло – кому не повезло. А эти люди, вот эти сенаторы (как я их назвал сегодня первый раз в истории моих интервью) – они тоже делают выбор, достаточно индивидуальный. Но, поскольку эти сенаторы видят искусства в сто раз больше, чем обычный человек (потому что мы следим за всеми выставками, смотрим в мастерские, мы очень много выставок, очень много музеев – очень много всего видели), у нас какое-то определение, что новенькое, что… Вы назвали это словом «авангард» – это не совсем адекватно, но пусть будет «авангард», хотя это, может быть надо назвать… «современное искусство» - тоже слово достаточно странное… «актуальное искусство»… Если Вы поговорите с Эксель, с Эллиной или с Айдан, они будут использовать «актуальное искусство». Этот выбор – всё-таки, выбор людей, которые очень много видят, постоянно плывут в этом бассейне, во дворе сенаторов. И поэтому, конечно… Конечно, у нас есть другой взгляд. Этот взгляд позволяет нам идентифицировать, у кого есть какой-то потенциал.
- Возможно ли говорить о дегуманизации, бездуховности творчества современных художников?
- Бездуховности? Я не знаю художника… без духовности. Я не могу понять искусство, которое не реактивно. Которое не реактивно на общество. Это есть искусство современное. Не реакционный, а реактивный. Он на реальность прыгает выше. И он не может быть некритичным. Он не может просто так… без никаких эмоций смотреть на политику, смотреть на религию, смотреть вообще на жизнь. Потому что жизнь это и есть и политика, и религия. Говорить о том, что есть элемент недуховности – с этим я абсолютно несогласен. Наоборот, я думаю. Но художник не обязан поддерживать религию, он обязан… Как ни странно, только люди, которые не знают истории искусства могут говорить, что искусство… Искусство всегда поддерживало религию, потому что всегда были художники, которые работали в церквях. Как ни крути, мы понимаем, что наоборот – те люди, которые знают историю искусства, прекрасно видят, что появляются новые мнения, новый взгляд на религию в том числе, и позволяют религии двигаться вперёд из-за того, что интерпретации, которые появляются в картинах, позволяют смотреть на это всё другим взглядом. Художник, с одной стороны – ребёнок, который смотрит на мир; человек, который имеет свежий взгляд на мир, и его реакция на это – его поведение и так далее – очень сильно связано с этой ситуацией. Вот посмотрите на Кулика. Кулик, он вдруг изображает такого агрессивного пса. Все его ассоциируют, как человека-собаку. И мы понимаем, что это происходит, как раз когда разваливается Железный Занавес… И он символизирует для Запада того пса, который стоял на всех подъездах, на вокзалах – в Восточном Берлине, в Варшаве – когда мы ехали от Парижа до Москвы, вот эти псы, они были везде – такие агрессивные и страшненькие. Это – символ Советского Союза. Который разваливается во время перформанса Кулика. С другой стороны, он изображает внутри страны абсолютно тогдашнюю ситуацию. Когда все были такие звери. Вы же помните, что было? Все убивали друг друга – ну просто звери!
- Да и сейчас, вроде, тоже…
- Сейчас намного спокойнее всё-таки! Ну вот… он и есть Кулик.
- А сейчас-то он что изображает?
- А сейчас он не работает. Сейчас он куратор – у него другая позиция сейчас.
- Какие имена наших современников-художников вам наиболее интересны, как в России, так и за рубежом?
- Ну, во-первых можно взять этот список [ = показывает лист бумаги]. Их тут двадцать три. Ну, сегодня самые главные художники в России – это те, которые здесь. [ = в списке] Их где-то двадцать-двадцать пять человек, которые сегодня, на мой взгляд, имеют достаточно важную роль. Плюс несколько молодых людей, которые тоже начинают играть свою фундаментальную роль в этом обществе. [И большинство этих художников есть в коллекции Пьера].
- Ну, а вот Вы могли бы назвать два-три художника – без списка, а на память?
- Да я их всех знаю на память! Без вопроса – Кулик, Дубосарский, Виноградов, Монро – вот трое. Дубосарский-Виноградов – они вместе работают. Они абсолютно разные, это абсолютно разные стратегии. У современного художника можно говорить о стратегии – стратегии поведения, стратегии взгляда, стратегии… У них есть такая амбиция – очень важная амбиция. Вот троих я Вам цитировал – без списка.
- Какое место в современном искусстве занимает жанр инсталляции?
- В каком смысле? Вообще, в истории? Мы сейчас просто называем инсталляцией всё, что не живопись, не скульптура, не фото, не видео. Что такое, когда МикельАнджело рисует Сикстинскую Капеллу? Это и есть инсталляция. Это есть огромная такая штука. Которая не двигается… Инсталляция, это просто… В двухкомнатной малогабаритной квартире сложно понять, что это такое. Но вопрос не в этом. Потому что эти инсталляции не сделаны для малогабаритных квартир. Сегодня искусство сделано для публики только на уровне музея. Но функция искусства и поддержка искусства осталась, как и в XVI веке, в руках коллекционеров, которые, как ни крути – богатые люди. Вы задали вопрос насчёт компьютерного искусства и так далее. Это достаточно затратное искусство. Оно требует создавать какие-то крутейшие программы, крутейшие объекты и так далее. И это возможно только при поддержке кураторов, музеев, разных фондов, разных коллекционеров. Это становится популярным для народа, как только это появится в музеях. Но до этого момента есть достаточно денег траченных для того, чтобы это произошло.
- Насколько широко развитие современного искусства определяется интересами бизнеса?
- Я ответил на этот вопрос. Я считаю, что как только есть много денег у людей, как только у этих богатых людей есть дом, квартира, коттедж, дом в Лондоне, дом в Париже и т. п. – какие-то определённые количества, которые варьируют (кто-то хочет пять яхтов, у кого один яхт - хватит). Как только эта критическая масса закончена, и как только человек понял: ну хорошо, я богатый, у меня всё есть. Но он понимает: а я кто такой? Смогу ли я этим оставить какие-то следы в культуре своей страны, или нет? И он начинает понимать, что путей для того, чтобы оставить следы – немного. Коллекционирование – один из них. Может быть, есть другие. Но я их не знаю.
- Вы прошли именно таким путём?
- Я начинал по-другому, потому что мне было интересно… я не могу жить в стране без культуры. Я другой, у меня другая позиция в жизни. Я постоянно сидел без денег, но постоянно… Каждый раз, когда появлялись мелкие денежки, я поддерживал художников. Это – стиль жизни. Мне интересно общаться с художниками. У меня есть такое ощущение, что если я завтра умру, то я не зря тратил время в этом мире, на этой земле. Потому что общался с приятными людьми, общался с людьми, которые дали мне новый взгляд… новые перспективы. Вот сейчас мы едем в гости к одному из них. А вчера другой из них пришёл ко мне в офис – просто привет и попить чаю.
- Оправданно ли говорить о классическом художественном искусстве и об искусстве авангарда, к которому неприменимо слово «классика»?
- Современное искусство не может отражать то, что уже было сделано сто раз. Оно может отражать только новые идеи, новую ситуацию... И оно становится классикой, когда уже это понятно большинству. Тогда это – классическое искусство. Время делает так, что то, что было сложно понять пятьдесят лет назад, сейчас абсолютно ясно и чётко понятно.
- Кому принадлежит пальма первенства в современном искусстве?
- Это что – пальма первенства? Кто самый крутой?
- Ну да, вроде того; но не в вульгарном смысле.
- Я считаю, что сейчас есть два художника, один – Олег Кулик, второй – Владимир Дубосарский, которые делали в этой стране то, что практически ни один художник не сделал вообще в России. Ну, кроме Малевича, может быть. Они действительно создали новые желания молодым художникам стать художниками. Это очень важно. Я просто в восторге от их поведения!

КОНЕЦ!

Сергей Шаргунов - о себе и о политике

2007-11-07T15:28:14Z

Сергей Шаргунов - молодой восходящий политик. Сын известнаго священника о. Александра Шаргунова. Впрочем, яблочко от яблоньки подчас весьма далеко падает... так случилось и на этот раз. Один из наших корреспондентов встретился с Сергеем Шаргуновым и задал ему несколько вопросов. Сам Сергей производит совсем даже неплохое впечатление - даже хорошее; вполне адекватный молодой человек. Угостил апельсиновым соком (свежим). Посмотрим, однако, какой от него будет прок для нашей страны. ЖЖ Серегя Шаргунова - здесь: http://shargunov.livejournal.com

- - - - - - - - - - - - - -
- Вы теперь стали, что называется, "решпект" , как ощущаете себя в новом качестве?
- Очень спокойно, уверенно. Я был готов к этой ситуации, готовился к ней всю свою сознательную жизнь, и самое главное для меня то, как мы, насколько мы успешно проведём эту кампанию. В данном случае личные эмоции отпадают, и есть собранность и готовность выкладываться по-максимуму для достижения победы. У меня была похожая ситуация, когда я, например, получил премию «Дебют», обыграв 40 тысяч конкурентов. Тоже это было, с одной стороны, личной сенсацией, а с другой стороны я чувствовал себя уверенно, и я с какой-то готовностью вошёл в это и воспринял это как должное. В этой ситуации, надо сказать, что я уже не первый год решил сочетать литературу с политикой и не первый год возглавляю молодёжную организацию – ну, вообще всероссийскую организацию, движение «Ура», и я каждый день работал на этот результат. То есть, мы проводили акции ежедневно, ежедневно я выступал в СМИ, и поэтому это, конечно, достойное вознаграждение за труды. Но дело не только в том, что это поддержка меня лично, а всё-таки в том, что это – сигнал. Это сигнал тысячам – если не миллионам – молодых и немолодых людей. То есть, речь идёт о том, что человек, не имеющий больших денег и крепких связей тем не менее получает шанс на то, чтобы пройти вперёд и вверх. И это очень важно. Потому что сегодня люди не верят. Не верят в политику, не верят политическим партиям; сегодня в стране чудовищное отчуждение между человеком и властью, обществом и государством, между народом и так называемой «элитой». Очень важно снять это отчуждение и очень важно показать, что, при наличии энергии, желания, идей – человек может вырваться вперёд. И, соответственно, я тоже воспринимаю себя, как представитель вот этого честного и обделённого – если не большинства, то можбыть даже в чём-то и меньшинства, но – активных идейных людей, которые не видят своей реализации в политике.
- Что теперь будет с вашим движением Ура! ?
- Будет развиваться и крепнуть! Я сторонник не молодёжного движения – скажу честно, я сторонник большой общественной организации интеллектуального и боевитого движения. Что касается наших коллег, то это и движение «Победа», и «Лига Справедливости» - я, как относился к ним с большим уважением, та и отношусь; считаю, что мы должны действовать скоординировано, вместе. Но процесс объединения усилий должен быть естественным – мы сами должны к нему прийти. Если будет понимание того, что нужно создавать что-то общее, то почему нет? Если эффективнее действовать, как летучие отряды, если эффективнее, всё-таки, ставка на сеть – тоже нормально. Движении «Ура» в любом случае… все, кто поверил в нас – а там очень много людей пишущих, людей интеллектуальных, мыслящих и так далее – все эти люди не только не забыты: сегодня они вместе со мной, если всё будет хорошо, войдёт во власть и будут отстаивать интересы граждан. И будут отстаивать свободу, справедливость; будем составлять правильные депутатские запросы, помогать и маленькому человеку, и тех, кого притесняют на местах… и так далее.
- Вас считают таким идеологом андеграунда, альтернативщиком - это так? Вы сами как считаете?
- Только лишь отчасти. Конечно, я действительно дружу с, так скажем, такой контркультурной, альтернативной средой, но, в принципе, я скорей продолжатель всё-таки русского реализма – во всей пестроте и многообразии. И я – человек достаточно традиционалистских и классических взглядов. Но я считаю, что есть действительно такая яркая среда – она связана и с рок-музыкой, и с поэзией - которая вообще вытеснена отовсюду. Она как бы существует, но она просто там клубится где-то. При этом это всегда амбициозно. И если у этой среды будет свой делегат там, то это будет круто, конечно. Устроим концерт Егора Летова сразу после победы – большой, в центре города.
- Как отнеслись ваши друзья к вашему новому статусу?
- Ну, появилось, конечно, сразу, миллион друзей, с одной стороны… Вот, будет скоро съезд «Лиги Справедливости», кстати… всех приглашаю. Друзья отнеслись нормально. Настоящие друзья отнеслись с выдержкой, поддержали. Без особых слюней и эмоций. Сказалю: молодец, Серёга, мы всегда в тебя верили! Ну, конечно были и те люди, которые себя проявляли не самым достойным образом – в сложных ситуациях, а сложные ситуации были - когда пришлось с нуля, можно сказать, строить движении «УРА»; теперь они сразу бросились на шею с кучей предложений. Но есть ещё один парадокс: дело в том, что друзья познаются не только в беде, но и в радости. Есть люди, которые, как мне кажется, ощутили прилив дурной зависти. Но это всё нормально, я стараюсь абстрагироваться от этого и отношусь к этому как к увлекательному такому advanture’у. И, на самом деле, всё это не столь важно. Это важно литературным глазом всё это оценивать: да, это забавно. А так – я абстрагируюсь от этих конкретных моментов и намерен просто конкретно работать сейчас на дело и потом показать, что что-то меняется. Потому что все думают, что политика закончилась, политика умерла. Многие думают, что ситуация со мной – это просто пиар-ход. На самом деле – нет. И это – реальный такой переворот, такая бомба, брошенная и взорвавшаяся внутри политики. Так что, думаю, я или, допустим, мой товарищ Илюша Пономарёв – который возглавил новосибирский список – люди, которые будут реально зажигать, люди, которые не скурятся, не сломаются и будут менять всё.
- А кто ваши друзья - вас вот тут по Эху Москву очень хвалил Марат Гельман...
- А меня многие хвалят. Не могу назвать его своим другом – могу назвать его своим знакомым. Знают-то меня все – то есть, те, кто занимаются активной политикой - и здесь проблем нет. И я слышал из лагеря наших политических врагов позитивную, вынуждено позитивную оценку ситуации. Потому что они понимают, что… мы сломали круговую поруку. Все ожидали что угодно, но не это. Поэтому они понимают, что «Единая Россия» - их «Единая Россия» с фальшивыми 20%-ми, с блефом политзавода – «Единая Россия» идёт куда подальше. Посмотрим, как они отреагируют по своим спискам, но, в общем-то, мы им показали, что действительно делаем ставку на молодёжь. У нас есть 20% в списках, но у нас есть и вот такая тройка. И поэтому наши политические оппоненты – те, кто стараются сохранять объективность – были вынуждены комплементарно отозваться об этом решении. Кто мои друзья? Личные друзья – это очень узкий круг. Это – несколько писателей, поэтов; зачастую - людей аполитичных; просто – люди, с которыми можно говорить по душам. Семья – ну, вот вчера с отцом своим говорил долго на эту тему.
- Как отнесся ваш отец к вашему назначению?
- Он отнёсся с пониманием. С одной стороны, его позиция состоит в том, что «ты уже в летах, чтобы сам принимать решения», с другой стороны его позиция состоит в том, что… ну, как известно, он сторонник такого нравственного оздоровления страны. И его позиция состоит в том, что та сила, которая будет артикулировать эту тему, достойна поддержки.
- А каковы ваши отношения с отцом сейчас?
- У меня как были, так и остаются хорошие отношения. Да я читал – там много чего пишут, всякой фигни и параши – и про меня, и про мои отношения с отцом… Но всё это ложь, конечно – то, что пишут. Включая сфальсифицированные цитаты из моих, якобы, произведений – то есть, всё с ног на голову переворачивают. Ну, а что ж поделать. К этому всегда надо быть готовым.
- Почему согласились вступить в Справедливую Россию ?
- Изначально я возглавлял молодёжную организацию, партию «Родина», и был членом центрального совета этой партии. Всегда выступал, на самом деле, за синтез определённых идей. Идей социальной справедливости, сильного государства и гражданских свобод. И это, по мере возможности, отстаивал. Когда произошло объединение трёх партий в «Справедливую Россию», я естественным образом влился в «Справедливую Россию», и я, конечно, приветствовал от души создание этой партии. Как партии сильной, как политической отдушины на фоне зачистки всей политики, которая у нас осуществляется. Я сразу поверил в «Справедливую Россию» и понял, что это партия, в которой смогут объединиться яркие люди. И всеми силами этому способствовал. И, как показал съезд, что бы там ни говорили наши враги, что бы там ни плели клеветники «Справедливой России», сюда вошли яркие люди. Хотя бы потому, что сегодня мы наблюдаем укрупнение политического процесса. Это нормально. Создаётся одна большая партия «Справедливая Россия» - партия народа, в противовес партии чиновников, «Единой России». Здесь есть достойные яблочники бывшие, есть достойные бывшие члены КПРФ – люди, которые будут нормально в Государсвенной Думе держаться монолитом. То есть, все, кто говорил нам басни, что это будут какие-то безликие и безглазые чиновники, что это будут какие-то денежные мешки – все эти Обещалкины, кто пытался нас обречь на гибель своими глупыми прогнозами – они, конечно, посрамлены. Поставлены в угол. Всё нормально – яркий список, хороший список. И вот ради этого списка я пошёл в «Справедливую Россию».
- Видите себя дальше в политике?
- Только так! И в политике, и в литературе. Обязательно напишу художественную книгу…
- На романы-литературу будет время оставаться?
- Да. Всегда время есть и… это же известная загадко: чем больше дел, тем больше времени.
- А что думаете о новых назначениях в правительстве - убрали Грефа, Зурабова, Яковлева…
- Ну, по Грефу и Зурабову у меня не первый год уже позиция неизменная – конечно, надо было их убрать. Это ненавистные для большинства граждан персонажи политические. Зурабов – это человек, с именем которого связываются многие беды: дорогущие и недоступные лекарства… И так далее, и тому подобное! Монетизация льгот… И, соответственно, Греф – монетаристский курс правительства, который необходимо менять. Потому что у государства сегодня достаточно, в том числе финансовых возможностей – для социалки: для поддержки пенсионеров и малоимущих, и просто людей труда… Это хорошо, что их зачистили! Это просто прекрасно. Но надо понимать, что дело ведь не в отдельных персонажах, а дело в том, что курс должен меняться. И те идеи, которые выдвигает «Справедливая Россия» - они состоят не в популизме… Потому что, когда мы говорим о том, что люди живут в нищете, и эту ситуацию можно изменить – это не популизм, это – очевидные вещи. Вы расскажите человеку, который на две-три тысячи рублей в месяц живёт, что, когда мы говорим, что положение чудовищное, это «популизм».
- А вот говорили, что уберут и Соколова, а его оставили…
- Это хорошо, что его оставили. Всё-таки Соколов - так он настоящий интеллигент.
- А как у нас с культурой теперь будет?
- Надеюсь, лучше будет с культурой. Потому что культура – это ведь и атмосфера в обществе. А у нас сейчас, наряду с ростом денег в стабфонде, наблюдается ужасный упадок нравов. Ну, варвары у нас! Поколение варваров растёт. Сколько отморозков, идиотов, воспитывается на фильме «Бригада» - это не банальность, а, к сожалению, сегодняшний день. А плюс ко всему, это музеи, библиотеки – которые не получают никаких денег, в нищете… Надеюсь, что министр Соколов при поддержке нашей партии будет иметь больше возможностей. Партия будет с него спрашивать – как с действующего министра, что происходит в сфере культура. И я, как человек культуры, буду спрашивать. Поэтому, я думаю, что это правильный рабочий синтез министра и партии.
- Ваш отец - председатель комитета За нравственное возрождение Отечества - участвовал в сокрушении выставки в Сахаровском центре, а вы пишете все же весьма откровенные романы...
- Ну, Вы знаете, что каждый сам за себя отвечает. Есть некая стратегическая линия, в которой мы солидарны с моим отцом: у нас болит душа за Россию, болит душа за народ. А что касается стилистических моментов, разночтений – так они можбыть и должны в чём-то быть разными. Кстати, откровенность моих романов крайне преувеличена. Например, роман «УРА» - это, на самом деле, вещь про положительного героя. Там главы называются «Утро, гантели, пробежка», «Мой положительный герой»; всё рассказывается про то, как герои смотрят на чудовищные стороны жизни, что вот есть мерзкие люди, и – делают выбор в сторону позитивного, здравого образа жизни. Вот о чём это произведение! Но, конечно, при желании можно выхватить цитату из контекста, всё это сбить в фальшивый абзац, и сделать вид, что это про какую-то изнанку – про такую грязную изнанку жизни.
- Так обычно и делается.
- Делается – пускай делается. Если человек откроет книгу, он всё прекрасно поймёт.
- Вы религиозный человек?
- Это очень сложный для меня вопрос… Я человек… крещёный; естественно, выросший в православной традиции. К сожалению, назвать себя человеком церковным в настоящий момент я себя не могу.
- Ну Вы, во всяком случае, верующий? Или - условно?
- Вы знаете… могу сразу сказать, что Православие для меня – это очень важно. И я стараюсь… есть такая молитва «Верую, Господи, помоги моему неверию». Поэтому, для меня это такая тема, которая - очень важная… и я не готов её обсуждать, так сказать... вот. Да. Потому что тема ведь, на самом деле, серьёзная.
- Как изменилась ваша личная (частная) жизнь после назначения?
- Никак. Она у меня и так была жёсткой, упорядоченной, и времени и так было мало. И так руководитель федеральной молодёжной организации…
- А как насчет боевой подруги?..
- Ну, это не боевая подруга, это жена. Официальная жена; ребёнок у нас - сын.
- Она Вам помогает?
- Помогает, конечно – заботится обо мне. Вот простыл тут – проводили всероссийскую акцию за честные выборы… Кричал на ветру и наглотался ветра. И жена - варила сироп.
- Какой?
- Ну, какой… Лекарство давала, так сказать. Я в это не вдаюсь – это женские заботы. Что-то она принесла – горячую микстуру… Выпил – и полегчало. Ну, Вы же не с Электората Инфо? ;-)
- Что теперь будет у вас на первом месте - творчество или политика?
- А политика – это творчество. Либо это коррупция, либо это – творчество. А если это творчество, если этим интересно заниматься – значит, нужно заниматься с отдачей. И, как в случае с творчеством, думаешь о читателе, о зрителе, аудитории. И, в данном случае, я тоже думаю о том, как люди оценят то, что я делаю, и поэтому не замыкаюсь в раковину – уютную раковину коррупции, а наоборот – стараюсь действовать открыто, публично, чтобы люди смогли с меня спросить. Поэтому это – творчество.
- Ну, а творчество в традиционном понимании? Литературное, или ещё какое-то… Вы собираетесь?..
- Конечно! Напишу роман о том, как шёл ко всему этому, и потом по работе в Думе обязательно тоже напишу книгу.
- Это документальное будет, или…
- Нет, художественную.
- Как изменится молодежное крыло Справедливой России под вашим руководством?
- Ну, наконец-то, люди, которые верили, что всё-таки победят - люди идей – получат достаточные властные рычаги. Мы сможем действительно создать мощное движение для идейных и творческих людей. И мы сможем рекрутировать к себе ту молодёжь, которая сегодня не находит себе места в политике. Мы сможем создать действительно настоящую политическую Фабрику Звёзд. Вот – вот задача. Задача – кадровый призыв.
- А что нужно сделать, чтобы жизнь стала лучше?
- Нужно? Нужно приравнять коррупцию к государственной измене. Нужно тратить Стабилизационный Фонд – в том числе, на молодые семьи. Нужно давать семье с тремя детьми бесплатную квартиру. Нужно принять закон об оппозиции – потому что люди имеют право на расширенное политическое меню в телевизоре, а не только хлебать одну Медвежью Похлёбку. Вот… Это – простые вещи, понятные, и они сразу сделают жизнь легче.
- Ну, а каждому человеку нужно что делать, на своём месте?
- Каждому человеку – нужно честно выполнять свою работу, но при этом не думать, что выше головы не прыгнешь. Каждый человек должен в России наконец проявить энергию, волю, и творческие амбиции. Потому что у нас люди, на самом деле – очень талантливые и умные. Но, к сожалению, годы катаклизмов породили в людях безверие. В том числе – неверие в себя. Потому что люди не верят в то, что они могут что-то изменить. Нужно всем в «УРА» идти, на самом деле – и в «Справедливую Россию». Вот, стану депутатом, и у меня будет профессиональный штат людей. Люди будут звонить, мы их будем привлекать. Они будут создавать во всех и в регионах организации и самые талантливые и успешные будут пробиваться вверх – мы их будем двигать дальше в депутаты. Будем строго с них спрашивать – смотреть, чтобы они не заматерели, не обросли продажным жиром. Вот - таким образом будем действовать.
- А Вы считаете себя строгим человеком?
- Очень. Строгий отец.
- Отец? По отношению к детям, то есть?
- Да. К сыну, к сыну. Строгий, но справедливый! Любящий, конечно.
- А к подчинённым?
- К подчинённым – ну, я спрашиваю, конечно, с подчинённых, но при этом, так сказать, они все - мои братишки, и здесь никакого зазнайства с моей стороны нет. Все мы друзья, так сказать. И всё это ситуацию вообще никак не изменило – только добавило бодрости.
- Вы раньше были в Родине , как там сегодня? Не обиделись они [эти ребята] что вы от них ушли?
- А они со мной все остались. А какие ребята – «Родина»-то осталась. Это тоже некий миф, что вот, якобы «Родина»… была «Родина»… А «Родина» - вот! «Справедливая Россия» юридически создана на базе партии «Родина» - об этом нужно помнить. А Союз молодёжи за «Родину», который я возглавлял – он вошёл в движение «УРА». Но, конечно, понятно, что кто-то куда-то уходит и приходит, но все мне позвонили и все поздравили - это нужно чётко сказать.
- Вы продолжаете писать для Завтра , и в Независимой вести колонку?
- Да. Колонка «Шаргуновости» естественным образом впала в летаргический сон – по той причине, что у меня нет времени писать для газеты «Завтра». Но, кстати, я знаю, что газета «Завтра», несмотря на то, что они во многом нам сейчас оппонируют – меня поздравит завтра. Это, кстати, такой плюс – что я могу работать со средами, прямо не включёнными в партию. […] они знают, что я патриот, у нас в чём-то разногласия есть, тем не менее, у меня дружеские отношения с Александр Андреичем Прохановым. Поэтому, как товарищ и писатель он меня поддерживает. И понимает, что это правильно. И здесь вся его даже ангажированность какими-то там башнями – она в данном случае вообще отметается. И вот это – плюс ситуации, что можно просто по-человечески друг друга поддерживать. «Независимая Газета» - то же самое. Единственная газета, которая накануне съезда приоткрыла завесу секретности над списком, потому что… В пятницу у меня вышел там карт-бланш, в котором прозрачно рассказывалось о том, что яркое вино будет влито в старые мехи…
- Вы выступали против курения, пьянства, гомосексуализма - как в партии будете с этим бороться?
- Ну, не я выступал, а лирический герой выступал. То есть, когда говорят: «Ваш лирический герой впадал во все тяжкие» – естественно, понятно, что это - лирический герой. Когда говорят: «Ваш лирический герой выступал за всё хорошее», нужно понимать, что это всё-таки тоже - лирический герой. Всё-таки – всё, что говорю я – это нужно видеть не в книгах, а в статьях. Всегда. Вот это принципиально – в статьях и в публичных выступлениях. И вот это нужно всё разделять – даже когда я пишу хорошее, нужно понимать, что художественное произведение – это всегда художественное произведение. И ответственность за него несёт кто-то другой. Выступает действительно против курения и пьянства, но: понятно, что книга – это нечто гипертрофированное. И если там написано «<нрзб>» - это не значит, что я должен насиловать граждан и запрещать им пить и курить. Да пожалуйста – пейте и курите в свой удовольствие, но просто я даю как бы некий совет. Ну - не стоит. А что касается ориентации, то это тем более – дело граждан, но позиция очень простая: не надо навязывать себя. Просто… известные меньшинства не должны навязывать себя. Не должны публично пропагандировать свой образ жизни.
- А какие-то активные действия против этих вещей?..
- Нет; против. Никаких активных не надо. Не надо рекламировать никого! Этим занимаются какие-то странные структуры, которые бегают возле каких-то клубов – это, конечно, анекдотично. Зачем? Есть гораздо более важные проблемы в нашей стране. Проблемы демографии – вот проблема на самом деле. Надо думать, что делать с этим. Что у нас люди умирают по полтора-два миллиона в год! И другие проблемы есть. Что люди деградируют, что нет по большому счёту объединяющей идеи, большого проекта… С курением тут тема такая – с пьянством тем же… Вот например – отвратительная реклама пива – ведь она до сих пор есть. Конечно, это надо бы прикрыть. С телевидением – тоже хорошая тема для разговора. Потому что, если мы приезжаем в Европу, приезжаем на Запад, включаем телевидение… там же – скучнейшее телевидение! Такое приторное, или даже такое пресное, и там всё, так сказать, мирно – тут рассказывают, как чистить морковку, тут – передача для детей… Это – нормально. Потому что, если ты хочешь клубнички – есть pay channel. А у нас сейчас дети включают телевидение днём, и что они видят? Я не буду даже всё это называть – это очень плохо. Это неправильно! Это – не право граждан на свободный выбор, это – другое. Это - навязывание гражданам. То же самое я говорю про отвратительные все эти сериалы, которые мы видим. Они убрали передачу «Свобода Слова» с НТВ – рейтинговую, самую рейтинговую передачу - и вместо политических дискуссий сделали кучу бандитских сериалов. Смотрят подростки, вырастают – начинают подражать. Я в своё время приезжал на эту тему в один из городков: ребята надели кашемировые пальто и сказали: мы теперь бригада. И пошли грабить первую палатку. Их всех покидали в снег, СОВР приехал там, и парень пищал из снега: «ой, пальто только не помните! Оно не моё, оно братово!» - вот ситуация. Да, люди подражают – есть такая ситуация, и особенно у нас в России. Люди впечатлительны. Надо менять информационную политику. Не в сторону навязывания одной партии на телевидении, а в сторону создания здорового климата. В том числе – морально-этического климата, при котором люди смогут нормально себя чувствовать, а не будут затерроризированы собственным телеэкраном.
- А каковы будут Ваши первые шаги на вашем посту, в этом направлении?
- Первые шаги – это будут два закона: нормальные жилищные условия для молодых семей – вот я буду пробивать этот закон. То есть – появляется ребёнок, и даётся гигантская скидка на получение квартиры. Потом, я считаю, что определённую категорию граждан нужно вообще лишить налоговых поборов. Те, кто получают небольшие деньги. Это возможно – государство имеет сейчас все силы… и конечно – закон об оппозиции. Это – программа минимум, конечно.
- А программа-максимум?
- Кроме реальных законопроектов программа максимум – это, всё-таки, формирование движения, честного движения по возрождению страны. Подбор людей. Через те ресурсы, которые даст Государственная Дума.
- А каким образом это возможно [вероятно, вопрос не вполне расслышан]?
- Ну, это даст возможность ездить по всей стране. Даст возможность взять в штат нескольких людей; это даст возможность – я так думаю – привлечь каких-то доброхотов для финансирования федеральной организации. То есть, это расширит – расширит круг возможностей. И, наконец, я смогу писать постоянно депутатские запросы. Если человека обижают органы правопорядка на месте, каком-то. Если чиновники наехали на, допустим, журналиста. Вот! А пишу я депутатскиз запрос – попробуй не ответь, не разберись! Я выезжаю на место, отправляю своего человека…
- Значит, Вам можно будет писать депутатский запрос?
- Да. Ко мне обратиться, и я, естественно, сразу среагирую.
- Ну так я тогда, быть может, к Вам обращусь?
- Спасибо. Да, конечно.
- Вам спасибо…
- Да, только так!
- А как Вы думаете, почему Вас избрали в партию?
- Ну, потому что Сергей Михалыч – честный человек. И партия действительно хочет побеждать. Не быть такой… замороженной и скользкой партией чиновников – как «Единая Россия», а привлекать людей, чтобы люди поверили в нас и в то, что возможны перемены в политике вообще.
- А к рок-музыке как Вы относитесь?
- Нормально.
- А любимые группы есть?
- Ну, мне нравится певица Янка Дягилева; Виктор Цой конечно нравится. Ну, это конечно такой попсовый ответ, но – тем не менее.
- А из западных?
- Ну, я плохо знаю западные группы, не хочу даже в данном случае называть. Ну, конечно… надо ещё будет подумать, что ответить на этот вопрос… Вы знаете, как-то я вот всё-таки больше русскую музыку люблю.
- Что вам нравится в современной литературе?
- У меня, Вы знаете, очень такое широкое восприятие литературы… также как вообще русской мысли. Потому что и славянофилы, и западники, это всё… Как сказал мой друг Захар Прилепин, писатель - «русские люди за длинным столом». И здесь существует большой разговор такой – шумное вече. И, конечно, мне нравится наша классическая литература. Я очень люблю Валентина Распутина. «Деньги для Марии» - хорошая вещь. С другой стороны, я люблю новых писателей. Например, есть Алексей Иванов. «Георгаф глобус пропил», «Общага на крови» - очень сильный писатель. Новый писатель, его уже сейчас в Библиотеке Классики начали издавать; он живёт в Перми – его могу порекомендовать. Есть целая плеяда моих друзей – так называемых молодых писателей. Это Василина Орлова, это Роман Сенчин, это Илья Кочергин, это Денис Гуцко; это Дмитрий Новиков, это Захар Прилепин – конечно, это хорошие авторы. Конечно, есть хорошие поэты сегодня – Анна Русс; потом… Андрей Родионов, Всеволод Емелин… Безусловно, я их всех, этих людей, буду поддерживать, и будем производить серьёзные литературные вечера, выпускать книги, создавать литературные премии – вообще поощрять талантливых людей. Это – важное дело.литературные вечера, выпускать книги, создавать литературные премии – вообще поощрять талантливых людей. Это – важное дело.

ВСЁ ПОКА

Nobody's Child

2007-10-30T17:41:34Z

Забавно и любопытно, что текст Nobody's Child в исполнении Traveling Wilburys не вполне совпадает с таковым в исполнении Тони Шеридана. Вероятно, многим из вас это и так было известно, но я обнаружил это лишь недавно, на днях, когда послушал рядом и ту, и другую версию. Ниже мы приводим оба текста в выделением куплетов (совершенно разных).

На выступлении Тони Шеридана я однажды был и, когда он неосторожно оказался у края сцены, схватил его за ботинок. Шеридан увернулся и больше так близко к краю не подходил. А у кого-нибудь есть запись этого концерта? Наверняка есть. Вот бы послушать... У кого-то и видео есть, небось. Вот бы посмотреть... А знает ли кто, каков был изначальный, оригинальный текст? Вот бы узнать... Ведь, говорят, он очень древний.

Tony Sheridan:

As I was slowly passing
An orphans' home one day
I stopped for just a little while
To watch the children play

Alone, a boy was standing
And when I asked him why
He turned with eyes that could not see
And he began to cry

I'm nobody's child
I'm nobody's child
Just like the flowers
I'm growing wild

I got no mammy's kisses
I got no, no daddy's smile
Nobody wants me
I'm nobody's child

No mammy's arms to hold me
Or soothe me when I cry
But sometimes I feel so lonesome
I wish that I could die

I walk the streets of heaven
Where all the blind can see
And just like all the other kids
There'll be room for me

I'm nobody's child
I'm nobody's child
Just like the flowers
I'm, Iґm growing wild

I got no mammy's kisses
I got no, no daddy's smile
Nobody wants me
I'm nobody's child

- - - - - - - - - - - - - -

Traveling Wilburys:
by Mel Foree and Cy Coben

As I was slowly passing an orphan's home today,
I stopped for just a little while to watch the children play.
Alone a boy was standing, and when I asked him why,
He turned with eyes that could not see
And he began to cry.

I'm nobody's child, I'm nobody's child,
Just like a flower I'm growing wild.
No mama's arms to hold me, no daddy's smile.
Nobody wants me, I'm nobody's child.

In ev'ry town and village
There're places just like this,
With rows and rows of children,
Baby's in their cribs.

They've long since stopped their crying,
As no one ever hears,
And no one's there to notice them
Or take away their fears.

Nobody's child, I'm nobody's child,
Just like a flower, they're growing wild.
Got no mummy's kisses and no daddy's smile.
Nobody wants them, they're nobody's child.

Nobody's child, they're nobody's child,
Just like a flower, they're growing wild.
No mummy's kisses, no daddy's smile.
Nobody wants them, they're nobody's child.
Nobody wants them, they're nobody's child.

Меню без дурацкой задержки

2007-10-03T21:36:40Z

Наверное многие давно знают, а я вот лишь недавно узнал, как сделать, чтобы меню ПУСК открывалось не по-идиотски - с задержкой, а мгновенно.

Добиться этого очень просто: нужно лишь слегка отредактировать _реестр_. А это сделать уж совсем легко. В той папке, где лежит операционная система (у Windows XP обычно эта папка так и называется - WINDOWS) надлежит найти и запустить редактор реестра - regedit.exe. И далее в HKEY_CURRENT_USER\Control Panel\Desktop найти MenuShowDelay и изменить его значение (обыкновенно 400) на 0.

И всё! Очень просто и очень быстро! Теперь после перезагрузки вычислителя все пункты меню будут открываться немедленно, тотчас же! Таким образом, мы сбережём массу времени (по 400 миллисекунд множество раз - это много) и сохраним нервную систему. Можно и ещё много чего настроить и улучшить, но об этом, может быть, как-нибудь в другой раз.

Пионерская Клятва

2007-07-04T20:14:42Z

«Я, Фамилия Имя, вступая в ряды Всесоюзной Пионерской организации, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь: горячо любить свою Родину; жить, учиться и бороться как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия; всегда выполнять законы пионеров Советского Союза».

- Будь готов!
- Всегда готов!!

Законы пионеров Советского Союза:

Пионер предан Родине, партии, коммунизму.
Пионер готовится стать комсомольцем.
Пионер равняется на героев борьбы и труда.
Пионер чтит память погибших борцов и готовится стать защитником Отечества.
Пионер лучший в учебе, труде и спорте.
Пионер - честный и верный товарищ, всегда смело стоящий за правду.
Пионер - товарищ и вожатый октябрят.
Пионер - друг пионерам и детям трудящихся всех стран.

Да здравствуют ПИОНЕРЫ!

http://www.statesymbol.ru/sovietsymbol/20050419/39595054.html

Обращение к Президенту

2007-07-04T16:26:44Z

Вот о чём хочу сказать. Некие люди решили проложить новую дорогу из Москвы в Санкт-Петербург. Что ж, это хорошо, ибо дорога новая нужна. И рабочие, и крестьяне по ней ездят, сеют на ней свой труд, пот. На старой-то дороге совсем уже почти не осталось места, чтобы выехать из Москвы. Так что правильно, что новую дорогу решили сделать. Но дорогу эту хотят прокладывать через лес. А ведь в лесу звери, птицы живут, жучки всякие, паучки; гусеницы тоже. И дорога эта будет им совершенно никчему. Она им не только не принесёт никакой пользы, но даже может причинить немалый вред. Тем более, что можно было бы проложить её в другом месте, где она не будет так сильно мешать.

Однако, разве кому-то есть дело до жучков и паучков? Мало кому. Вот и пришлось дойти аж до Президента. Быть может, он встанет на защиту тварей безгласных? Если его народ попросит, тогда, может, и станет. Для этого надлежит написать ему письмо с просьбой, марку наклеить и послать. Ну, и чтоб побольше людей под этим письмом подписалось.

Письмо такое уже написано. Если его один человек подпишет, или десять, тогда, вероятно, оно может не показаться до такой степени важным, чтоб на него обращать внимание. А если десять тысяч, или, тем более, сто - тогда уже весомее будет. Пока его подписали около шести сотен человек.

Я прошу каждаго, кому небезразлична судьба нашего леса и его обитателей, тоже подписаться под этим письмом; и распространить, по возможности, эту информацию - чтоб и другие обитатели тоже подписывались.

Лес, кстати - наш, Химкинский. Процедура крайне проста, текст послания находится здесь: http://ecmo.ru/. Хорошо бы ещё прибавить от себя какой-нибудь текст, какую-нибудь реплику. Тогда воздействие на Президента будет сильнее. Как он поведёт себя - я не знаю. Заодно можно будет поставить над ним эксперимент и это проверить. Хотя смысла проверять Президента, наверное, не очень много, если он вообще есть. Но, во всяком случае, можно попробовать помочь лесным жителям, уберечь их от беды. Даже если это не принёсёт им пользы, то уж, во всяком случае, никому не повредит. А при значительном количестве подписей, я уверен, результат будет достигнут.

Ну вот и всё. Спасибо всем.

Memory Almost Full - You Tell Me!

2007-06-26T23:30:11Z

Оказывается, вот здесь можно задать ЛЮБОЙ вопрос автору альбома Memory Almost Full в реальном времени и сию же минуту! получить ответ. Если не верите, проверьте сами и убедитесь.

Энергия и энергетика

2007-06-08T19:23:40Z

   Вот вспомнился случай. Как-то, проходя мимо торговых рядов на городской площади, я оказался у лотка с разными плетениями, рукоделиями и прочими такого рода вещами, ненароком взяв одну из них и вертя её в руках.
   - Это что ж такое? - как бы между прочим, спросил я у торговки.
   - А это в углу комнаты вешают, очень полезно. Всю негативную энергетику собирает, очищает, уравновешивает, благотворно воздействует на организм... и т. д. и т. п.
   - Энергетику? А с энергией как? Энергию негативную будет поглощать?
   - Ну а как же? Энергию собирает, поглощает, излучает, исправляет и т. д. и т. п. - я ж Вам и говорю. Покупайте, не пожалеете.
   - Вы, - отвечаю, - мне про энергетику сначала сказали, а теперь оказывается, что Ваш талисман и с энергией тоже успешно работать может. Вот как хорошо!.. А скажите пожалуйста, чем различаются энергия и энергетика?
   Вопрос мой, похоже, не понравился продавщице.
   - Вы что, молодой человек, думаете, Вы здесь самый умный?! Вы зачем такие вопросы задаёте?!? Вы думаете я что, дура что ль Вам какая-то?
   - Что Вы-что Вы, - говорю, - у меня и в мыслях такого нет. Просто я вот слышал всякое такое про энергию, про энергетику, да плохо разбираюсь в предмете. А Вы как раз наверно это знаете, вот и решил спросить у Вас. Так всё же: что именно поглощает Ваш талисман - энергию или энергетику? И какое между ними различие?
   Тут уж продавщица совсем пришла в раздражение и негодование:
   - Знаете что, молодой человек! Да уж я, небось, об энергетике, об энергии всякой побольше Вашего знаю! Да Вы думаете, что?! Да я... Да Вы...

   К сожалению, довести разговор до конца и узнать ответ на свой вопрос мне не удалось, поскольку уже с начала его меня начали тянуть за рукав - чтоб я не приставал к людям; а теперь уж и вовсе настойчиво потянули. Но всё же стало уже вполне ясно и очевидно, что продавщица талисманов сама плохо представляет сущность и устройство своего товара и не в состоянии дать вразумительный ответ. И похоже, что многих продавцов подобных товаров этот вопрос тоже поставил бы в тупик.

   Между тем, энергетикой называют науку об энергии; а также - энергетическое состояние какой-либо системы. Энергия же, в переводе, означает буквально 'действие, деятельность'. Непонятно только, каким образом талисман может 'поглощать энергетику' и что такое 'негативная энергетика'.

О заполнении пространства

2007-05-29T13:53:25Z

Общеизвестным считается, что человек может воспринимать информацию неосознанно и помимо своей воли. Однако, как это происходит? Наглядным тому примером служит опыт, о котором я вам сейчас разскажу. Перескажу своими словами, а потом приведу цитату.

Изследователи брали какое-нибудь слово, записывали его на магнитную ленту, а потом склеивали эту ленту в безконечное кольцо. При воспроизведении этой ленты записанное слово проигрывалось подряд без перерыва много-много-много-много раз. Испытуемые слушали это повторяющееся слово в течение какого-то, более или менее продолжительнаго времени. Очень скоро очертания слова распадались и испытуемые начинали отчётливо слышать другия, совершенно другия слова, которых и в помине не было на ленте. Этих слов были десятки и сотни самых разных.

Тогда изследователи сделали вот что: написали слова на карточках особых, бумажных, и, во время прослушивания ленты, показывали эти карточки испытуемым – но так, чтобы те не могли разглядеть. А именно, держа их сбоку от испытуемых - таким образом, что прочесть написанное было никак невозможно. Испытуемым смотреть в ту сторону запрещалось, а если они случайно и бросали туда взгляд, то опыт считался недействительным.

Так вот, несмотря на то, что сознательно прочесть слово на карточке было совершенно немыслимо, испытуемые начинали слышать именно то слово, которое было на ней написано. Что говорит о том, что каким-то образом, углом глаза или ещё как, они считывали его - сами того не осознавая. Из чего мы можем заключить, что человек воспринимает информацию, которую толком даже не видит, на которую не обращает и не желает обращать внимание.

Стало быть, весь тот мусор, который нас окружает – всякая реклама, содержимое «средств массовой информации» и прочий хлам – всё это, будучи случайно увиденным или услышанным, проникает в человека и, вероятно, рано или поздно оказывает какое-то воздействие. И вряд ли воздействие это благотворно. А это довольно неприятно. Ибо не хотелось бы засорять своё внутреннее пространство всяким д#р#м#м. Что до меня, то я весьма критически настроен по отношению к окружающей среде и сознательно стараюсь препятствовать проникновению ко мне нежелательных элементов - однако ведь надо же, как, оказыватся, бывает! Помимо своей воли человек подвергается вредоносному воздействию. Быть может, оттого он и не может как следует сосредоточиться, может быть оттого его тянет на всякую ерунду? Может быть. Посему следует особенно хранить органы чувств, дабы не допускать оказания и вторжения отвратительных, разрушительных, гнусных и тлетворных воздействий на внутреннюю среду. И я прихожу в ужас, наблюдая людей, у которых целый день не переставая включён телевизионный ящик либо звуковой приёмник и на которых постоянно изливаются те отбросы, которые эти приборы из себя исторгают. Да это же прямо чертовщина какая-то... дьявольщина! Почти каждый или большинство водителей автомобилей, с которыми мне приходится иметь дело, считает должным держать включённым звуковой приёмник. Заходишь в магазин - там то же самое. А некоторые так себя ведут и дома. Не может человек находиться в тишине, её обязательно надо чем-то заполнить. Наверное потому, что внутри пусто. И заполняют, почему-то, всяким д#р#м#м. Ну, поставьте заведомо хорошую пластинку со звуком или с движущимся изображением. Так нет же, ведь это - скучно. Слушают всё подряд и в полуха, вперемешку с откровенной и гнусной галиматьёй. Будь на то моя воля, я бы эту чёртову так называемую рекламу вообще бы запретил. Разрешил бы в частных случаях, а в общем - запретил. Если кому нужны товары или услуги, то пускай откроют каталог особый, специальный, и там найдут то, что нужно.

Ну да впрочем ладно. Это уж как кому угодно, смотрите сами.

Сегодня же, в двадцать первом веке, нет нужды склеивать плёнку в безконечное кольцо. Теперь почти каждый желающий с помощью вычислителя может легко закольцевать любое слово и слушать его с утра до вечера, или ещё сколь угодно долго. Так что указанный опыт вы можете проделать сами. Опыты с закольцованными словами я когда-то проделывал и подтверждаю, что действительно слова начинают слышаться совсем другия, которых на плёнке не было и нет. Опытов с карточками я не ставил пока, потому как для этого желательно иметь помощника, а это уже сопряжено с некоторыми трудностями. Впрочем, совершенно очевидно, что и этот опыт можно тоже поставить самостоятельно. И это, быть может, даже проще, чем кого-то ещё привлекать. Также, нет никаких сомнений в том, что эксперименты с повторяющимися словами или фразами могут дать чрезвычайно любопытные результаты. Но у меня на этот счёт черезчур мало опыта, чтобы касаться здесь этого вопроса более подробно.

В заключение привожу цитату из неупомянутой мною книги:

"В пеpеходной пеpиод, когда я пеpедавал дpyгим pаботы с дельфинами, я пpеследовал цель полyчить эффект, котоpый мы yловили во вpемя pаботы по yстановлению связи с дельфинами. С целью изyчить вокализацию с дельфинами человеческого голоса, мы записали сказанное дельфином на лентy. Затем гpyппы людей пытались понять, что сказал дельфин. В pезyльтате мы полyчили список из десяти слов, котоpые, как мы пpедполагали, были сказаны дельфинами. Для полноты изyчения мы пpовели также вокализацию человеческого голоса, что пpедшествовало опытам с дельфинами, и записали голоса на ленте. Мы обнаpyжили, что пpослyшивание повтоpяющегося слова на чистом и пpавильном английском языке вызывает больше замен слов, чем это делает эмиссия дельфинов. Если кто-то пpослyшивает повтоpяющееся слово на вpащающейся бесконечно, в виде петли, ленте, в течении 15 минyт, он может yслышать до 30 слов, отличающихся от тех, котоpые записаны на ленте. Мы пpовели обшиpное изyчение слова "pазмышлять" (cogitate). Было пpовеpено пpимеpно 300 человек, котоpые слyшали это слово от 15 минyт до 6 часов. Эти люди должны были записать слова, котоpые они слышали, или сообщить их нам в микpофон по дpyгомy каналy того же самого pегистpиpyющего пpибоpа с лентой. От этих 300 лиц мы полyчили 2300 pазличных слов. 300 из них yказаны в словаpе, остальные же мы обычно не использyем. В этой pаботе я полyчил самyю гоpячyю поддеpжкy со стоpоны Маpгаpет Hейссеp, стyдентки, изyчавшей лингвистикy в yнивеpситете штата Висконсин. Маpгаpет обладала неиссякаемой энеpгией и инициативой, и для изyчения наших pезyльтатов использовала компьютеpнyю системy IBM 360 в yнивеpситете штата Иллинойс.

Доктоp Хайнц фон Фоpстеp в лабоpатоpии биокомпьютеpов был заинтpигован нашими pезyльтатами и дал нам возможность использовать компьютеp.

Анализ на компьютеpе показал, что для каждого отдельного звyка слова "pазмышлять" человеческий биокомпьютеp пpи повтоpении выбиpает дpyгие звyки, котоpые он затем слышит пpиходящими извне. Каждый такой звyк называется фоном. Мы откpыли, что в сpеднем люди имеют тенденцию делать 12 отдельных фонов в пеpвоначальном слове "pазмышлять". Минимальное число пеpеpывов в слове составляло 3, а максимальное 26. Число замен звyков в каждой из 12 частей было pазличным. Для пеpвой части было 15 замен, для втоpой 4 pазличных звyка, и т.д.

Оказалось, что этот эффект повтоpения слов сделал возможным пpодемонстpиpовать аyдитоpии их собственные опеpации биокомпьютеpа. Что явилось пpичиной пpодолжения этой pаботы, котоpая пеpедвинyлась от дельфинов к людям. Этот способ оказался чpезвычайно подходящим для демонстpации людям их собственного метапpогpаммиpования себя и pазличных концепций биокомпьютеpа.

В дополнение к yслышанным заменам слов я обнаpyжил, что некотоpые люди совеpшают pазличного pода ошибки. В аyдитоpии из 200 человек около 10-12 пpоцентов людей ошибаются и не подают сообщения об yслышанных словах. Когда я пошyтил над двyмя из тех людей, котоpые не подали сообщения, и спpосил, что слyчилось, они описали пpичины очень похожие на пеpеживания тех, кто находился в изолиpованном бассейне. В добавление мы обнаpyжили, что смогли пpогpаммиpовать замены слов лицами, слышащими pазличным обpазом.

Для пpогpаммиpования замен сyбьект должен был слyшать повтоpяющееся слово в течении часа, записать все замены, котоpые он yслышал, и затем отпечатать их на каpточках. Кpоме того, сyбьект должен был веpнyться к повтpоpяющемyся словy и слyшать его, одновpеменно глядя на каpточкy. Hапpяжение сyбьекта ослабевало и затем, когда он обpащался к новой каpточке, он слышал то замененное слово, котоpое было напечатано на этой каpточке. Этот экспеpимент показал, как визyальный ввод может пpогpаммиpовать слышимое.

Мы также выявили, что пеpифеpийное зpение, то, котоpое не задевает основнyю ось зpения, также может пpогpаммиpовать yслышанное. Мы печатали очень большими бyквами замены слов на каpточках и pасположили их в pайоне пеpифеpийного зpения сyбьекта, в то вpемя, как он слyшал повтоpяющееся слово. Затем он гpомко сообщал, что он слышит. Это было слово, находившееся на пеpифеpии его видения. Hесмотpя на то, что он не мог пpочитать его сознательно, это слово пpогpаммиpовалось в то слово, котоpое он слышал. Это было запpогpаммиpованное отклонение от самых отдаленных пpеделов пеpифеpийного зpения на 90 гpадyсов к оптической оси в напpавлении фокyсного центpа на оптической оси. Пpежде, чем сyбьект смог сознательно пpочитать слово на каpточке, pасположенной довольно далеко от центpальной оси, (так что он никак не мог пpочитать его сознательно), это слово на 90 пpоцентов yже было запpогpаммиpовано для слышания.

Экспеpимент пpодемонстpиpовал, что люди постоянно, не осознавая этого, являются запpогpаммиpованными с помощью пеpифеpийного зpения. Hо веpоятно это не так yж плохо. Это позволяет нам водить автомобиль, ходить и выполнять pазличные дpyгие действия, включая спокойное чтение, не задyмываясь обо всем том, что пpоисходит.

Человеческий биокомпьютеp постоянно запpогpаммиpован окpyжающей его сpедой, непpеpывно, пpосто и естественно, ниже своего ypовня сознания.

Мы заметили, что некотоpые люди были совеpшенно потpясены этими эффектами, котоpые находились за пpеделами их непосpедственного сознательного контpоля. Они не могли воспpинять тот факт, что мозг читает и pегистpиpyет значение слова за поpогом их сознания. Hе имеет значения, как они изо всех сил стаpались не читать это слово, до тех поp, пока они в этих попытках не ставили свою визyальнyю ось пpямо на слово и тем самым поpтили весь экспеpимент. С целью помешать таким эффектам наш наблюдатель смотpел им в глаза, и все слyчаи, когда испытyемые пеpеводили взгляд, не пpинимались в pасчет".

Джон Лилли: "Центр Циклона: автобиография внутреннего пространства", 1971, стр. 62-64

Не растворяется...

2007-05-29T11:55:26Z

Дзержинский заходит к Ленину, а тот пьёт чай вприкуску. Дзержинский его и спрашивает:
- А что это Вы чай-то вприкуску пьёте? Чего не растворяете?
- Так не раствогяется больше, Феликс Эдмундович, не раствогяется!!!

Memory Almost Full

2007-05-22T22:34:42Z

Когда мне было шестнадцать лет, я не представлял, что доживу до двадцати. Думал, ещё года два-три протяну, может; ну - четыре самое большее. А потом - всё. Конец.

Время шло, возраст мой приближался к двадцати годам, а я всё ещё здесь жить продолжал. Стало видно, что ещё какое-то время есть впереди. До двадцати пяти, скорее всего, придётся дожить. Но не более того! Более я не мог себе и представить. С таким вот ощущением жил.

Когда же стал подходить к двадцати пяти, то понял, что так просто не отделаешься: придётся долго ещё мучиться, неизвестно даже и сколько. Похоже, что не пять и даже не десять лет.

А потом прошёл ещё какой-то срок - несколько лет, и теперь у меня другое ощущение. Время уносится так быстро, что, даже, если мне и отпущено ещё лет тридцать, то пролетят оне очень скоро. Не так, как предыдущия тридцать лет прошли, а гораздо скорее. Время-то ускоряется, годы пролетают всё быстрей и быстрей. Так что эти тридцать лет могут пронестись, по ощущениям, как несколько месяцев - в детстве, в первой половине жизни. Не успеешь и глазом как следует моргнуть, как всё уже окажется в прошлом. Так оно и происходит.

Выходит, большая часть жизни уже прожита. Немного осталось. Совсем немного. Теперь только потратить остаток жизни на что-то стоящее, успеть хоть что-то сделать.

Друзья! Не теряйте время. Не тратьте его на ерунду. Его очень мало. Во всяком случае, у меня. Поэтому прощаюсь с вами заранее. Рад был встретить вас всех здесь, в материальном мире. Правда. Увидимся ли ещё? Как знать - может быть. Не обижайте друг друга. Будьте счастливы. Я помню об вас.

Ну вот и всё. Прощайте.

А что касается новаго альбома, который ещё не вышел, то он очень хорош. Чем больше я его слушаю, тем, определённо, он мне больше нравится - всё больше и больше удовольствия получаю от его прослушивания. Альбом совсем никакой не слабый, или какой-то там ещё, а вполне занимает достойное место среди прочих. Послушаете - сами узнаете.

Стигматы

2007-05-08T00:18:05Z

Продолжаю делиться с читателями воспоминаниями о днях минувших. Сейчас я вам разскажу о Дзержинском. Разскажу всё, как было на самом деле - каким я помню Феликса Эдмундовича.

* * *

– Так отвечай же, кто твои сообщники?!? Кто передал тебе листовки?!?

– Ваше благородие, я уже сказывал вам, что никаких сообщников у меня нет. А бумага эта возле колодца лежала... я и трогать её не хотел, да вот, бес попутал... – руки крестьянина были связаны за спиной, на слипшихся волосах и бороде его запеклась кровь.

- Ну так я развяжу тебе язык… Ты у меня заговоришь Не хочешь по-добру, так придётся принять меры, – тут вдруг ротмистр неожиданно со всего размаха ударил крестьянина по лицу – да с такою силой, что тот ни за что не устоял бы на ногах, если бы его не держали двое дюжих жандармов. Голова его свернулась набок, из уголка рта его показалась тёмная струйка крови.

- Я и грамоте не разумею... не нужна она мне, бумага эта треклятая... бес бы её побрал! Вот провалиться мне на этом месте...

Мужики толпились на некотором разстоянии, понуро опустив головы и исподлобья наблюдая за происходящим. Никто из них не смел и слова промолвить в защиту своего собрата. Крестьянина звали Фёдор Конюхов, он прибыл издалека и никто не знал его в здешних краях. Приближаться мужики боялись: никому из них не хотелось неприятностей.

Владимир Ильич, пригнувшись и прищурившись, через щёлку забора пытался разглядеть лица жандармов. Похоже, это были те же самые, которые приходили к нему и рылись в книжных полках, пытаясь найти запрещённое. Один из них был высокаго росту и с глупым, одутловатым лицом; а другой ростом не вышел, зато телом рос в ширину. Жирное, красноватое лицо его блестело от капелек пота; он тяжело дышал, и по запаху можно было определить, что сегодня с утра он уже успел побывать в кабаке.

Я притаился за овином, сквозь листья бузины наблюдая сцену и стараясь ничего не упустить.

– Вот чёрт... ничего не видно... – солнце светило Владимиру Ильичу в глаза, так что он был вынужден ещё сильнее пригнуться и, проползя за изгородью, вернуться на то же место, где находились я и Дзержинский и откуда мы начали наблюдение. Отсюда видно было гораздо лучше.

– Товарищ Дзержинский, пригнитесь! Вас же могут увидеть, – в шёпоте Владимира Ильича слышалось раздражение. – И потом, вы загораживаете мне обзор! – Но Феликс Эдмундович, казалось, не обратил на его слова никакого внимания и продолжал стоять прямо во весь рост – словно нисколько не заботился о том, что его, должно быть, действительно могли заметить жандармы. Цепким взглядом своих прекрасных глаз он зорко следил за происходящим.

– Так что же, не скажешь, голубчик? – наклонив голову, ротмистр заглянул пойманному крестьянину в глаза. И внезапно разсвирепел: – Последний раз спрашиваю! Отвечай же, бездельник!

– Помилуйте, ваше превосходительство! Ничего такого я за собой не знаю...

– Как смеешь дерзить?!. Впрочем, довольно, – ротмистр вдруг словно опять успокоился. – Всыпьте-ка ему сто ударов кнута... это сделает его более сговорчивым, – с этими словами он отвернулся на пару шагов и принялся раскуривать сигару.

– Но ведь, как же это... сто ударов? – жандармы слегка опешили. – Как бы чего не вышло...

– Ничего с ним не сделается, – отвечал ротмистр, выдыхая дым. – Ему этого ещё будет и мало – за такое-то дело. Да смотрите, бейте как следует! Плохо будете бить – покажу каждому, как надо.

Жандармы хорошо знали, что от них требуется – забыть урок, который ротмистр преподал им когда-то с помощью кнута, было трудно. С тех пор они старались выполнять свои обязанности как следует.

Владимир Ильич покачал головой, сплюнул и пробормотал что-то, а Феликс Эдмундович так и продолжал стоять неподвижно. Ни один мускул на лице его не дрогнул, но я заметил, что он побледнел очень.

Мужики, видимо, всё слышали, потому как движение среди них усилилось; они стали переговариваться, указывая заскорузлыми руками своими в сторону происходившаго между крестьянином и ротмистром; некоторые из них плевались, другие курили, иные переминались с ноги на ногу. О чём они говорили, нам слышно не было. Впрочем, можно было догадываться: ничего хорошего ждать им не приходилось. Разделаются с этим пришлым крестьянином – примутся за них. Жандармы могли сжечь дотла всю деревню, не щадя никого – ни женщин, ни стариков, ни детей. Даже скот не пожалели бы.

Крестьянин Фёдор Конюхов и правда не был ни в чём виноват. Он не участвовал в революционном движении – хотя Владимир Ильич и пытался его привлечь, полагая, что он может быть полезен. Вопреки своему заявлению ротмистру, Фёдор был грамотным крестьянином. Он и сам не знал, почему вдруг сказался неграмотным – ведь он даже владел языками иных, далёких народов. Но листовку прочитать не успел: только взял в руки, и тут же был замечен и схвачен жандармами.

Уже давно Фёдор Конюхов оставил родную свою деревню и пустился в странствия по белому свету, редко навещая дом. Побывал на Урале, в Сибири, Индии, Эфиопии и, говорят, даже обошёл не один раз вокруг Земли. К этому последнему обыкновенно мужики относились с большим недоверием. А я не сомневаюсь; да и Владимир Ильич тоже подтвердил, что это правда. Ну, а раз сам Ленин так сказал, разве могут быть ещё сомнения?

Крестьянина привязали к столбу, подняв ему руки высоко над головой. Ни один из жандармов не хотел первым наносить удары, но всё же как-то они между собой договорились. Не вынимая сигары изо рта, ротмистр молча дал знак рукой; послышался свист, щелчок, и тело крестьянина содрогнулось от боли. Звука он никакого издать не мог, поскольку у него перехватило дыхание. Второй удар кнута заставил всё его тело изогнуться и застыть на миг, испустив сдавленное сипение.

Больше смотреть на это я не мог. Владимир Ильич застонал и, сдавливая виски руками, отвернулся - присев на корточки, прислонившись спиной к овину.

Дзержинский же стоял молча, бледный, как полотно; я заметил, что зубы его были стиснуты. Я смотрел на него, как заворожённый; гневное лицо его было ещё прекрасней, чем всегда. Феликс Эдмундович не мог выносить чужую боль, особенно – боль рабочих и крестьян. Он глубоко чувствовал и остро переживал трагедию жизни угнетённаго народа – не важно, был ли это польский или русский, еврейский или иной ещё какой-то народ. Для него любой рабочий, любой крестьянин был другом... нет, больше: даже братом. Каждый крестьянин был ему, как брат. Дзержинский, словно ребёнок, радовался богатому урожаю; и лицо его мрачнело, когда ему приходилось снова и снова сталкиваться с безправием, унижением рабочих и крестьян. Он не мог оставаться безучастным к человеческому горю, к горю своего народа, всех народов Земли. Всякий раз, когда случалось ему видеть страдание и боль, глубокая морщина ложилась на его чело. Но он никогда не показывал своих чувств, а иногда и старался выглядеть жёстким – быть может, подчас даже жестоким. Он нарочно занял такую должность в руководстве молодой советской республики, чтобы никто не смог догадаться, насколько остро и близко воспринимает он боль, страдание и унижение своего народа – народа Земли, каждаго его члена и представителя. Он и врагов своих жалел – жалел безпощадно.

Тут я заметил, что как-то вдруг похолодало, солнце зашло за тучи и не слепило больше глаза Владимиру Ильичу, так что он мог бы теперь безпрепятственно продолжать наблюдение истязаний, если б только пожелал. Но он лишь тяжело дышал, привалившись к стене и, обхвативши голову руками, покачивался из стороны в сторону.

Холодный ветер дул прямо в лицо Дзержинскому, но он, казалось, не замечал этого. Внезапно порыв ветра отогнул широкий ворот рубашки, обнажив при этом отчасти Дзержинскому спину. Я стоял совсем рядом и, не отрываясь, смотрел на него. Ужас объял меня: при каждом ударе кнута по телу крестьянина на спине Феликса Эдмундовича тотчас же, вспучиваясь, появлялась красная полоса; а иногда лопалась и кожа. Я не мог поверить своим глазам и, наверное, выглядел в этот миг очень глупо. Дзержинский не отрывал глаз от происходившаго с Фёдором; он был весь поглощён ощущением боли, не обращая больше внимания ни на что. Наконец, будучи оглушён увиденным, я осел на землю. Что было дальше – я не помню; пришёл в себя я лишь когда всё уже было кончено и Владимир Ильич похлопал меня по спине, приглашая вернуться в сарай, где мы прятались от жандармов. Дзержинский уже ушёл: крестьяне предоставили ему убежище в бане за овином.

– У вас есть настойка прополиса, Доктор? – с озабоченным видом и, по своему обыкновению, грассируя, осведомился Владимир Ильич. – Товарищ Дзержинский просит ему скорее дать.

– Конечно, Владимир Ильич, – я принялся рыться в саквояже.

– Скорее, скорее! Это архиважно, архинеобходимо – в голосе его слышалось нетерпение.

Когда Ленин вернулся из бани, куда ходил относить настойку, мы вышли из сарая и направились к избитому до полусмерти крестьянину. Он лежал совершенно неподвижно, без сознания. Вокруг толпились мужики, но близко никто не подходил, несмотря на то, что жандармы давно ушли. Мы с Владимиром Ильичём перенесли тело Фёдора в курятник и положили на солому. Вернее, переносил Владимир Ильич, а мне едва ли удалось ему помочь: Ленин всегда делал всё сам и не терпел, когда ему помогали. Обыкновенно он или прогонял помощников, или делал так, что им не доставалось никакой работы. Небольшого роста, развитому в большей степени в духовной, чем в физической сфере, Владимиру Ильичу было трудно справиться с крепким, натруженным телом крестьянина. Пыхтя и вытирая пот, он, всё же, хоть и с большим трудом, приволок Фёдора, не подававшаго признаков жизни – сначала под навес, а затем и в само помещение курятника. Я, как ни старался ему помочь, постоянно оказывался лишним.

Осмотрев крестьянина, я нашёл его в крайне тяжёлом состоянии. Вся спина его являла собою сплошную кровавую массу; кое-где обнажились и кости. Биения сердца не прослеживалось, дыхания не было заметно. Внутренние органы, судя по всему, были повреждены и потому не могли выполнять своей работы.

Владимир Ильич, сняв с себя рубашку, разорвал её и предпринял попытку отереть кровь на спине Фёдора. Но это никак не выходило, потому как вся поверхность ея представляла из себя одну большую рану.

– Оставьте, Владимир Ильич... пустое... он не протянет и двух дней.

– Нет, батенька, не оставлю! Мы не можем его так оставить. Мы должны сделать всё, что от нас зависит. Делу Революции дорог каждый элемент трудящихся народных масс... – Ленин никогда не сдавался, и в этом я старался, хоть и безуспешно, брать с него пример. – Вы лучше не мешайте мне, а сходите к товарищу Дзержинскому.

Я последовал совету Владимира Ильича и отправился в баню, где поселился на те несколько дней, что нам пришлось провести в селе, Феликс Эдмундович. Дзержинский лежал на полке всё такой же бледный; острыя черты благороднаго лица его, казалось, стали ещё острее. Рядом валялась белая окровавленная рубаха, которую он, спохватившись, сразу же стал прятать. Чтобы не разстраивать Феликса Эдмундовича, я сделал вид, будто ничего не заметил.

– Как чувствует себя Фёдор Конюхов? – спросил Дзержинский, стараясь придать своему голосу бодрость. – Надеюсь, поправится уже скоро?

– Вряд ли. Думаю, ему осталось не больше недели.

Я не стал говорить, что крестьянин не доживёт до утра и, даже, быть может, уже скончался.

– Плохо, очень плохо, – глубокая складка прорезала лицо Феликса Эдмундовича. – Этого допускать нельзя, никак нельзя. Мы должны что-то сделать; нельзя, чтобы он умирал.

Я хотел было что-нибудь ответить, но сказать было нечего.

– Отправляйтесь к Владимиру Ильичу, Доктор, а я сейчас встану и приду.

Но я не мог оставить его одного.

Дзержинский привстал, свесил ноги и замер на некоторое время в таком положении. Было видно, что ему очень трудно вставать.

– Ступайте, Доктор, ступайте!

Однако, я не двинулся с места.

Медленно и неуверенно Дзержинский встал на ноги, держась за дверной косяк. Руки его напряглись, лицо совсем побелело; на лбу выступил пот. Несколько мгновений он боролся, но затем, видно, в глазах его потемнело и он рухнул назад на банную полку, застланную соломой. Феликс Эдмундович потерял сознание.

Я побежал скорее за Владимиром Ильичём. Он сидел удручёный и сердитый, склонив голову, понимая, что крестьянину уже ничем не поможешь. Владимир Ильич был именно сердит: он не принимал, не мог смириться с несправедливостью. В том мире, в котором он жил, не было места для неправды, несправедливости, разрушения и смерти. И всякий раз, когда он сталкивался со всем этим, он всегда очень сердился.

Тело Фёдора Конюхова лежало бездыханным и, похоже, не напоминало уже тело живого человека. Я не хотел на него смотреть и потому прикрыл его ветошью. После того, как я разсказал о том, что Феликсу Эдмундовичу плохо, мы поспешили скорее в баню.

Дзержинский лежал без сознания.

– Необходимо назначить безсменное дежурство у постели товарища Дзержинскаго! – произнёс Владимир Ильич и, прежде чем я успел что-либо ответить, добавил: – Первым буду дежурить я.

Договорились дежурить по четыре часа кряду. Я был готов вовсе не спать всю ночь, но Ленин настоял на своём:

– Вам понадобятся силы для революционной борьбы! – спорить с ним было невозможно.

Я лёг на полу, постелив на него ватник и ещё какия-то тряпки, а под голову подложил валенок; Владимир Ильич сел на чурбаке у Дзержинскаго в изголовье. Несмотря на то, что я был полон решимости дежурить всю ночь напролёт вместе с Лениным – и, в случае необходимости, сменить его раньше времени – очень скоро сон одолел меня и я заснул, как убитый.

Когда я проснулся, было уже утро. Я проспал своё дежурство, а Ленин всю ночь не смыкал глаз! Мне стало ужасно стыдно перед Владимиром Ильичём, я прямо готов был провалиться сквозь землю. Я стал уговаривать его отдохнуть хоть немного, но он отказался наотрез, объяснив, что сейчас как раз опять настала его очередь дежурить.

– Отчего же Вы не разбудили меня, Владимир Ильич? – спросил я.

Но Ленин лишь молчал и хмурился. Он не сердился на меня – он переживал, переживал о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском.

– Ну, как он?!? Не приходил в себя? – я не находил себе места от нетерпения.

– Пока нет. Но дышит ровно, – Ленин выглядел усталым, хотя старался и не подавать виду.

Так мы просидели ещё несколько часов, не выходя из бани. Я не отлучался ни на минуту, боясь, что без меня произойдёт что-нибудь важное. Владимир Ильич начал уже сердиться: он не любил, когда ему мешали, а моё неотлучное присутствие начинало его раздражать.

Наконец, около полудня, густыя, длинныя ресницы на лице Дзержинскаго дрогнули, и спустя несколько мгновений он открыл глаза. Мы с Владимиром Ильичём сразу бросились к Феликсу Эдмундовичу, поскольку всё это время не спускали с него глаз.

– Он будет жить, – тихим, но уверенным голосом произнёс Дзержинский. – Фёдор Конюхов не умрёт.

Владимир Ильич плюнул и выругался: его, как и меня, волновало больше состояние самого товарища Дзержинскаго, чем Фёдора Конюхова. Признаться, поставив на судьбе крестьянина крест, я как-то перестал о нём думать: всё моё внимание было направлено на Феликса Эдмундовича.

– Товарищи, сходите-ка посмотрите, как он там. – И, поймав наши обезпокоенные взгляды, добавил: – Мне уже лучше.

Дзержинский и правда выглядел гораздо здоровей, чем накануне: лицо его было не так уже бледно – на нём появился и румянец; зоркие глаза его излучали свет.

Мы с Владимиром Ильичём поспешили в курятник, где вчера оставили бездыханное и безжизненное, остывающее и членами своими твердеющее уже тело. К нашему изумлению, мы застали Фёдора живым, лежащим на соломе с приподнятой головой; с открытыми, ясными глазами и, я бы даже сказал, радостным выражением лица. Казалось, он ждал нашего прихода; глаза его улыбались. Всё же, он был ещё слишком слаб, чтобы произнести хоть слово.

– На-ко, брат, подкрепись, – хитро прищурившись, произнёс Ленин и протянул крестьянину припрятанную за пазухой краюшку хлеба...

Прошло несколько дней, и Фёдор Конюхов смог самостоятельно подниматься и выходить во двор. С каждым днём становилось ему всё лучше и лучше. И, хотя окончательное выздоровление наступило ещё очень нескоро, уже было ясно, что болезнь – а вместе с нею и смерть – отступила. Ротмистр понял, что слишком «погорячился» насчёт Фёдора и, даже, присылал к нему раза два фельдшера. Виновников происшествия – распространителей листовок – так и не нашли: крестьяне надёжно скрывали своих друзей – освободителей-революционеров.

Феликс Эдмундович вскоре тоже поправился. Рубцы на спине его затянулись… Но шрамы остались навсегда.

Доктор Роберт! (с) 2006-2007

Конструктивная критика приветствуется.

Восьмое Марта. Женщина - ниггер мира сего

2007-03-09T01:10:43Z

В связи с появлением поздравительных сообщений по поводу "8-го Марта" позволю себе сказать и я несколько слов. Я уже высказывался в одном месте, а теперь вот ещё здесь тоже скажу.

Поздравлять никого я с этим днём не буду. Не думаю, что нужно с ним поздравлять. Нет у меня такого ощущения. А ощущениям я своим - верю. Вообще, я считаю, что это унизительно для женщин, чтоб их с этим днём поздравляли. Хотя, возможно, некоторыя или даже многия из них со мной и не согласятся. Что ж - пусть так. Но женщину много веков держали впотьмах, отводя ей низшее место. А потом она подняла высоко свою голову и пожелала быть равной мужчине. То есть, чтобы делали различение не по причине того только, что она - женщина, а на основании личных свойств.

Так зачем же теперь устраивать Восьмое Марто и обращать сугубое внимание на формальное различие половой принадлежности? Это есть проявление неравенства, предубеждения, предвзятости и предразсудка. Полагаю, надлежит в женщине (как и в мужчине равно) видеть прежде всего личность, а не безличное начало сексуально-половое. Впрочем вероятно, и не исключено, что некоторым именно и как раз хочется, чтобы их воспринимали в качестве "женщин". Ну, это уж как кому нравится. Таковыя пускай принимают поздравления. Однако - не от меня. По-моему, тут не с чем поздравлять. Да и выглядит это всё как-то глупо. И, мне кажется, унизительно и неприятно. Мне, например, не понравилось бы, если б меня поздравляли с чем-то исключительно по причине того, что я принадлежу к так называемым "мужчинам". Я и не хочу, чтобы меня воспринимали как "мужчину". Да я и не мужчина никакой. Хотя с виду так, может, и кажется иногда. Я - воплощённый дух. Дух, воплощённый в теле, живущий в материальном мире пока. И я желаю других таким же образом воспринимать. Иметь дело не с "мужчинами" или "женщинами", а с, хотя бы, просто людьми. Хотя, если некто нарочно подчёркивает свою сексуально-половую принадлежность, то это не остаётся незамеченным - с этим приходится в какой-то степени считаться. И это - забавно. Забавно, когда кто-то настойчиво позиционирует себя как "мужчину", или как "женщину". Таковым пускай и достаются поздравления.

Конечно, было бы несправедливо заявлять, что я вовсе не вижу в человеке женщину. Это не так. Но относиться к женщине (как и к мужчине) следует как к личности, как к духовному существу. А Восьмое Марто способствует, на мой взгляд, прививанию противоположнаго отношения. И этим и унижает женщину. Тем, что её начинают воспринимать не как личность, а как всего лишь безличный элемент человеческаго рода и, притом, одной его половины. Или, ещё хуже - как сексуально-половой объект. Это уж вообще ужас, что такое.

Быть может, многим из "женщин" не понравится, что их не желают воспринимать (прежде всего) именно в таком качестве (в качестве "женщин"). Однако надеюсь, найдутся и те, кто воспримет это должным образом.

Ну, на этом пока всё. Привет.

Споры о Толстом

2007-03-07T23:18:39Z

Вот здесь sleepy_mama читает и обсуждает Льва Толстого и, в связи с этим, мне вспомнился один случай.

СПОРЫ О ТОЛСТОМ
Ясным июльским днем 1989 года мы со скульптором Вячеславом Михайловичем Клыковым и его помощником Георгием Трошиным возвращались из Дивеева. Дорога была пустая. Я вел «Ниву», Вячеслав Михайлович сидел рядом, Георгий сзади.

Мы спорили о Толстом. Клыков никак не мог примириться с тем, что великий писатель был отлучен от Церкви и до сих пор это отлучение не снято.

- Что же из того, что в церковных вопросах он заблуждался? Но это был настоящий гений! А его религиозные искания сейчас никому не интересны. Остались «Война и мир», «Анна Каренина»...

Я пытался возражать, что никто не отрицает художественный гений Толстого, но надо смотреть правде в глаза - Толстой к концу жизни стал беспощадным и сознательным врагом Церкви Христовой, сам разорвал общение с нею, глумился над самым святым, что есть в христианстве и наконец отвратил от Церкви и от Бога огромное множество людей, так что недаром Ленин называл его «зеркалом русской революции».

Вячеслав Михайлович в те годы только приходил в Церковь, это было его первое паломничество в Дивеево к преподобному Серафиму и переоценка ценностей, как и у всякого, происходило в нем тяжело и болезненно. К тому же Клыков сам был в первую очередь художник: талант и тем более гений оставались для него превыше всего и никому неподсудны. Он вновь стал убеждать нас, что всякий гений от Бога. Я напомнил, как отец Иоанн Крондштадский называл Толстого не просто злым гением, но предтечею антихриста, а его борьбу с Церковью - делом дьявольским, за несколько лет предсказал его несчастное бегство Льва Николаевича из родного гнезда, неудачную попытку покаяния и смерть в полном духовном одиночестве.

Но все это были слова, слова, слова... Я не мог убедить Вячеслава Михайловича... нет, не разлюбить Толстого как писателя, а понять, почему его борьба с Христовой Церковью была так страшна, что Священный Синод пошел на столь тяжелый шаг как отлучение. Поняв, что не переубедим друг друга, мы замолчали. Вячеслав Михайлович задумчиво смотрел вперед. Машина мчалась по залитой солнцем дороге среди бесконечных полей.

Вдруг я заметил, что Вячеслав Михайлович напряженно вытянулся, устремив расширившийся от ужаса взгляд куда-то верх .

- ТОЛСТОЙ! - закричал он не своим голосом, указывая пальцем ввысь.

Ничего не понимая, я перевел взгляд в небо - и сам чуть было не закричал: прямо перед нами посреди ясного лазоревого горизонта нависало ослепительно белое облако - голова великого писателя.

Я резко нажал на тормоз, стараясь только не потерять управление: оторвать взгляд от этого зрелища было невозможно. Потрясенные, мы все трое вышли на дорогу.

Ничего подобного ни один из нас не видел за всю свою жизнь: облако, висевшее перед нами, с поразительной скульптурной точностью повторяло растрепанную, с огромной бородой голову Толстого. Крупный тяжелый нос картошкой, высокий лоб, резкий взгляд из-под густых бровей... Казалось, это какой-то совершенно волшебный мраморный бюст висит в небе.

Несколько секунд мы стояли молча, потом стали наперебой делиться своими впечатлениями; повторяю, в облаке не было абсолютно никакой двусмысленности - перед нами был Лев Толстой! Непонятно, что более нас потрясло: этот природный феномен или то, что мы лишь несколько минут назад так горячо спорили о Толстом.

Вдруг изображение в небе стало меняться: налетел ветер и внутри облака на наших глазах начались бурные метаморфозы. Лицо странно вытянулось, нос картошкой принял совершенно иную форму - тонкий, крючкообразный, он хищно навис над ухмыляющимися губами, огромная борода отлетела и осталась лишь острая эспаньолка... За несколько мгновений перед нами совершилось превращение в такую страшную мефистофельскую бесовскую личину, что Клыков, схватившись за голову, закричал:

- Я понял, понял! Не надо!.. Еще несколько секунд облако дрожало над нами, казалось, для того, чтобы увиденное навсегда запечатлелось в нашей памяти, потом налетел вихрь и в клочья разметал все по небу.

Архимандрит Тихон (Шевкунов)
http://www.pravoslavie.ru/jurnal/tolstoi.htm
---
Ну, вообще-то его не то, чтобы отлучили. Вроде бы, там несколько по-иному было.

Косточка (окончание)

2007-02-27T19:09:08Z

(ОКОНЧАНИЕ)

«Ну ничего, я вам ещё отомщу!» - думал он. «Всех перевешаю, всех перестреляю! Вы меня запомните надолго... и дети ваши будут помнить, до седьмого колена!»

И ведь, правда - отомстил.

Да нет же – шутка. Никому Володя, конечно же, мстить не собирался. Мстить – это, вообще говоря, не по-христиански. Да и были разве к тому основания, чтобы мстить?

«Нет, мы пойдём не таким путём», - думал он. – «Не таким путём надо идти».

Владимир Ильич понимал, что, конечно, трудно добиться желаемой цели с помощью всего лишь плевания из бумажной трубки. Но иначе - какими средствами пробудить сознание спящих, полусонных, косных народных масс? Ведь народ в массе своей трудновосприимчив ко всему новому; он готов страдать годами и десятилетиями под гнётом врага, но пальцем не пошевелит для того, чтобы избавиться от этого гнёта. Как же воздействовать на его сознание?

Это сейчас у нас есть радио и телевидение, которые сеют красоту и добро в сердца людей; есть пресса, с помощью которой мы узнаём самую правдивую информацию со всего света; а в то время, когда Ленин был маленький – ничего этого не было и в помине. Люди жили по старинке, жгли лучину; в жизни их ничего не менялось из года в год, из века в век. Новости они узнавали порой лишь через год после произошедших событий. А иногда - и через два года.

И тогда Ленин придумал: листовки. Нужно напечатать побольше листовок, и распространять! Тогда, мало по малу, произойдут какие-то сдвиги.

Володя от руки написал листовку и решил размножить её с помощью гектографа. Гектограф представляет собой простейший прибор для размножения листовок. Жидкая желатиновая масса выливается в плоскую картонную коробку; когда эта же масса застынет - к ней прикладывается бумага с написанным текстом. Чернильный отпечаток остаётся на поверхности желатина; приложив затем к ней чистый лист бумаги, можно получить очень точный оттиск. Этим способом Володя изготовил дюжину отпечатков; правда, последние из них получились очень уж бледными. Вот, какими словами начинался текст: «Товарищи! Царское правительство вас обманывает! Уже сегодня вы можете изменить вашу жизнь. Прекратите лгать, завидовать, ненавидеть, обманывать друг друга, жадничать, красть и воровать...» [3]

Последняя строчка немного не уместилась, поэтому была написана буквами помельче и слегка загибалась кверху.

На следующее утро Володя встал раньше, чем обычно, и по дороге в гимназию расклеил все листовки - на фонарных столбах, вблизи лавок и питейных заведений – везде, где бывал народ. Приклеивал он их с помощью клейстера, который сварил из крахмала. Пока дошёл до гимназии – все листовки как раз и расклеил.

«Ну, вот теперь посмотрим... Что-то теперь будет!» - думал Володя.

Результат этой деятельности не замедлил сказаться в тот же день.

Директор гимназии, Фёдор Михайлович Керенский, заметил одну из листовок, приклеенную на фонарный столб. «Любопытно», - удивился он. – «Что бы это могло быть?» - Директор отклеил осторожно бумагу и, в задумчивости её разсматривая, успел дойти до перекрёстка улиц, где на глаза ему попалась ещё одна листовка - не такая уже бледная, как первая. «Вот это уже интересно», - произнёс он. – «Очень интересно!»

Керенский свернул на другую улицу, ища глазами, не попадётся ли ещё и третья листовка. И она была, в самом деле, вскоре обнаружена на стене будки сапожника. Значит, направление было выбрано верно. Теперь уже Фёдор Михайлович уверенно зашагал по улице, всматриваясь по сторонам и находя там и сям всё более и более чёткие оттиски. Каждый из них он аккуратно отклеивал и забирал с собой. Так он прошёл почти через целый квартал. Наконец, последняя попавшаяся ему листовка была не оттиском, а оригиналом, написанным от руки чернилами. Керенский прошёлся на всякий случай до конца улицы, но больше ничего не обнаружил. Эта последняя листовка висела как раз напротив дома Ильи Николаевича, с которым директор был в неплохих отношениях и, даже, раза три бывал в гостях. «Так-так... вот так штука», - пробормотал он. - «Да и писано его рукой... Можно было бы и поскорее догадаться!» - почерк Володи Ульянова был знаком Керенскому, поскольку Володя был отличником и его сочинения по словесности, которую преподавал сам Фёдор Михайлович, всякий раз получали наивысшую оценку. Директор гимназии гордился таким учеником и нередко ставил его в пример другим гимназистам; Володе прочили блестящую карьеру и золотую медаль. Вот только случай с косточкой наделал много шуму и не мог пойти на пользу Владимиру Ильичу. После этого случая некоторые преподаватели стали намеренно занижать Володе оценки; а многие прежние знакомые вообще отвернулись от семьи Ульяновых. И теперь, конечно, ничего хорошего ожидать не приходилось.

Илья Николаевич был на службе, дома оказалась лишь Мария Александровна – мать Владимира Ильича.

- Вот, полюбуйтесь на это! – Фёдор Михайлович бросил на стол стопку листовок. – Ещё недавно ваш сын Александр стрелял в Государя из трубки, а теперь его младший брат подрывает доверие народа к Правительству. Ваши дети опасны для общества! Они сеют разрушение и смерть. Мне очень жаль, но, несмотря на то, что Володя очень способный и блестящий ученик, мы не можем его больше оставлять в стенах нашего заведения. С завтрашняго дня ему не велено появляться в гимназии.

Илья Николаевич, придя со службы и увидев листовки, был озадачен.

- Что же теперь делать? Как же быть? – растерялся он.

- Иди за него просить, - отвечала Мария Александровна. – Нельзя, чтобы Володя бросил учиться. Он должен получить аттестат, поступить в университет, окончить аспирантуру. У него большое будущее впереди.

- Что же это такое? – недоумевал Илья Николаевич. – Ведь вроде бы я - уважаемый, порядочный человек; даже и дворянин. Всю жизнь старался обществу приносить одну лишь только пользу. Государь ко мне всегда благоволил. Отчего же дети у меня непременно все делаются революционерами? Как же так?

Но ответа на этот вопрос никто ему не дал.

Всё же на следующий день Илья Николаевич одел свой лучший костюм (а впрочем, он и был у него всего один), напомадил волосы, хорошенько начистил гуталином ботинки и отправился к директору гимназии. Фёдор Михайлович принял его тепло, даже ласково, напоил чаем с земляничным вареньем. Илья Николаевич пользовался большим почтением и любовью; он и сам был инспектором народных училищ. Директор гимназии не заставил себя долго уговаривать.

- Володю Вашего мы пока оставим учиться в гимназии. Только смотрите, чтоб он ничего такого больше не натворил. Никаких листовок! Хорошо ещё, что листовки эти только один я и видел. Если бы кто из преподавателей заметил, то нельзя уже было бы ничего скрыть. Если он опять чего-нибудь такое сделает, то я уж не смогу помочь.

На том и порешили.

- Володечка, мы с матерью тебя очень просим, - вернувшись домой, обратился Илья Николаевич к сыну, - брось ты эти свои листовки, хотя бы на время. Выучишься в гимназии, окончишь университет, и - делай тогда, что пожелаешь. Вон Саша не слушался, баловался – и что из этого вышло. Так что уж ты не губи отца раньше времени.

Володя и сам уже начал понимать, что много чего ему недостаёт для успешной революционной борьбы. Не хватает знаний, не хватает образования, навыков. «Учиться, учиться и учиться!» - решил он. – «Тогда успех будет, несомненно, достигнут».

Посему Владимир Ильич засел за книги, а на насмешки барчуков перестал обращать внимание. Гимназию он окончил с отличием, с золотой медалью. Затем окончил Казанский университет, затем аспирантуру. А потом совершил множество великих подвигов, главный из которых состоял в свержении царизма и установлении власти трудящихся масс - вместо власти бездельников и эксплуататоров.

Владимир Ильич принёс свет туда, где царила тьма; разрушил царство смерти и утвердил жизнь. Однако, прежде, чем это произошло, немало тяжёлых и страшных испытаний ему пришлось преодолеть; много перенести различных искушений. О дальнейших приключениях Владимира Ильича, о том, как зачиналась Великая Октябрьская Революция – обо всём этом нам предстоит узнать из последующих историй.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[3] Эту листовку можно увидеть в Музее В. И. Ленина.

Доктор Роберт! (с) 2007

Целый текст не поместился в ЖЖ - пришлось разбить на три части.

Косточка (продолжение)

2007-02-27T19:02:57Z

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

А в это время в город Симбирск прибыл император Александр Третий. Император – это царь, по-нашему. И вот этот царь объезжал, как это тогда говорилось, свои владения – смотрел, что к чему. Объезжал в сопровождении генерал-губернатора – тот ему всё показывал.

В Симбирске была одна из самых лучших гимназий на Урале – даже самая лучшая, может быть. И, конечно, императору эту гимназию решили показать. Если ему понравится, то он, может быть, генерал-губернатора чем-нибудь наградит; да и директору перепадёт чего-нибудь. Поэтому к приезду императора заранее тщательно готовились. Покрасили стены гимназии; вымыли, вычистили всё внутри. Гимназистам выдали новую форму (потом отобрали, правда). В классных комнатах навели порядок. Везде всё поправили, починили. Накануне приезда императора инспектор раз двадцать самолично всё проверял, чтоб как следует было. Неблагонадёжных учеников удалили – велели им в этот день не приходить. Саше тоже запретили появляться в гимназии в этот день – потому что, хоть он и был одним из самых лучших учеников, но проявлял непокорность и мог всё испортить. Если б он натворил чего, то у инспектора вся жизнь могла под откос бы пойти. Да и директору было бы несдобровать. К Володе запрет не относился – он и учился лучше всех, и вёл себя тихо. К тому же, он ещё маленький был, в то время как Саша уже кончал гимназию.

И вот наступил тот день, когда император должен был приехать. Инспектор с самаго утра места себе не находил – всё бегал туда-сюда, кричал на всех. Преподаватели тоже все были взвинчены. Гимназистам дали инструкцию, как себя вести «в присутствии Государя», и строго-настрого наказали выполнять. Каждому было определено своё место – где стоять, и что говорить. Инспектор пока раз сто всё не отрепетировал, не успокоился. Да и после того всё равно волновался очень. Наконец, вроде бы, всё было готово к приёму императора, проверено и перепроверено многократно.

Ожидали, что царь приедет к полудню, но он задержался часа на два или три. Преподаватели в гимназии чуть с ума за это время не посходили – так волновались все. И вот, наконец, вдали показался отряд всадников с саблями, в окружении которых, запряжённыя шестёркой лошадей, двигались сани. В этих санях и сидел император, вместе с генерал-губернатором. А за царскими санями ехали ещё несколько саней со свитой, а потом опять офицеры вооружённые, на лошадях.

Сани остановились у параднаго входа в гимназию, из них вылез сначала генерал-губернатор, а потом, не спеша, и сам царь. Директор гимназии склонился пред ним в глубоком поклоне; инспектор и вовсе наклонился к самой земле. Император был грузный, и тулуп на нём был огромный, а генерал-губернатор был маленький, но тоже вполне упитанный.

Саша Ульянов, несмотря на запрет появляться в этот день в гимназии, незаметно пробрался каким-то образом и притаился на балконе, на втором этаже. И, когда царь, постояв немного и оглядевшись, намеревался уже было направиться ко входу, Саша вытащил из одного своего кармана бумажную трубку, склеенную им накануне, а из другого - вишнёвую косточку. Не торопясь послюнив её, приставил трубку ко рту и, набравши в лёгкия побольше воздуху… произвёл выстрел в императора.

И попал ему прямо в лоб.

В лоб!!!

Удар был такой силы, что, несомненно, даже очень крупный человек не должен был удержать равновесие. Ведь Саша был необычайно сильный, и стрелял он очень метко.

Царь пошатнулся, опешил… но, всё же, устоял на ногах.

- Что? Что такое?.. – сморгнув, произнёс он. – Что произошло?

- Сию минуту, Ваше Величество! Сию же минуту найдём и обезвредим злоумышленника! – генерал-губернатор засуетился, отдавая приказания офицерам. Началась всеобщая суматоха; всё смешалось, люди метались туда и сюда. Инспектор весь побелел, как полотно.

- А что произошло? Не пойму, что это такое было...

Володя Ульянов всё это видел из окна, так как он тоже находился на втором этаже – на том месте, где ему определили стоять. Что и говорить – все гимназисты не отрывались от окон. Видел Володя и то, как Саша, неожиданно появившись на балконе, вытащил трубку и, послюнив косточку, выстрелил ею из трубки. Тут же двое гимназистов-отличников из старших классов бросились на балкон и схватили Сашу, скрутив ему сзади руки. А он и не сопротивлялся, и даже не собирался бежать.

Что тут было – страшно и сказать. Можно только представить, какой был скандал. Инспектора, конечно, лишили должности. Да что там говорить – его чуть не отправили на каторгу. Директора гимназии сначала хотели тоже судить, но потом оставили – уж очень у него было связей полезных много.

Сашу же схватили и бросили в тюрьму, а потом отдали под суд. Приговорили его, за покушение на жизнь императора, к смертной казни через повешение. Сейчас нам трудно представить, как из-за какой-то вишнёвой косточки можно лишать человека жизни, но тогда, при царизме, времена были другие. Император Александр Третий был жесток - как и его отец, который прославился тем, что притеснял крестьян. И отправить человека на виселицу ничего не стоило, даже если вся его вина заключалась лишь в том, что он плюнул из бумажной трубки.

Прокурором выступил тот самый Неклюдов, который прислал Илье Николаевичу посылку с вишнями. Неклюдов настаивал на смертной казни. Но у Ильи Николаевича много было всяких хороших друзей, которые просили за Сашу, чтобы смягчить ему наказание и заменить его, хотя бы, пожизненным заключением или каторгой. Даже императора уже было удалось задобрить и уговорить, чтобы Сашу не казнили. Но для этого он сам должен был написать царю прошение о помиловании.

А Саша был гордый и неприступный, и прошение писать не хотел. Смерти он не боялся; да и вообще он не боялся ничего. Уж как его отец ни упрашивал, как мать ни рыдала – Саша оставался непоколебим. Братья его и сёстры приезжали к нему в тюрьму, просили его, уговаривали. Илья Николаевич сам, своею рукой написал весь текст прошения, а Саше только оставалось поставить подпись. Но он не желал этого сделать.

Володя очень любил брата и уговаривал его подписать текст, чтобы остаться в живых. Но Саша ему на это сказал:

- И ты туда же? Ты что, Володька, с ними заодно? Стыдись, брат!

И Володя понял, что Сашу невозможно сломить – такой он необычайно стойкий. [1]

Когда наступил день казни, народ собрался на городской площади. Толпа гудела, свистела, слышались крики и возгласы. Сашу вывели на деревянный помост. Он похудел, лицо его осунулось; однако, взгляд его был гордым. Он поднялся по ступенькам один, без посторонней помощи, с высоко поднятой головой. Генерал-губернатор зачитал приговор. Палач хотел было перед самой казнью надеть мешок на голову Саше, как это обыкновенно делают с малодушными преступниками, но тот отстранил его. Один из караульных солдат предложил ему папиросу - однако, Саша отказался. Отказался он также и высказать последнее пожелание перед казнью. [2] Палач связал ему за спиной руки и накинул на шею петлю, предварительно проверив, цела ли верёвка и нет ли где подвоха. Гудение толпы усилилось, с разных сторон послышался свист.

Несмотря на то, что родители строго-настрого запретили Володе ходить в этот день на площадь, он всё же тайком выскользнул за дверь и пробрался, насколько было возможно ближе, к месту казни. Саша почувствовал его пристальный взгляд из толпы и нашёл глазами его лицо.

- Держись, брат! – крикнул он. – Теперь тебе быть старшим...

В этот миг офицер махнул рукой, створки под ногами у Саши растворились, тело его рухнуло и повисло безжизненно над отверстым полом. Толпа на мгновенье замерла - внезапно всякий звук оборвался. Сделалось вдруг так тихо, что слышно было, как скрипит деревянная перекладина под тяжестью покачивающагося на верёвке тела.

Спустя мгновение толпа вновь загудела, но не так уже громко, как прежде, и народ сразу стал расходиться – зрелище было окончено. Солдаты сняли тело и принялись разбирать помост; очень скоро площадь опустела. Только лишь Володя остался стоять на том же месте.

- Ступай отсюда, мальчик! – окрикнул его жандарм. – Чего стоишь? Здесь нельзя стоять! Кто позволил?

И Володя зашагал прочь.

(ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ)

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Было бы несправедливым не упомянуть о том, что Саша Ульянов из жалости к родителям всё же подписал прошение. Но в Петербург к императору оно вовремя не успело дойти – по причине того, что впопыхах недоклеили одну марку. Письмо вернулось к отправителю, а когда его, наклеив эту недостающую марку, отправили снова – было слишком поздно: приговор уже привели в исполнение. Вот текст этого письма:

«Ваше Императорское Величество! Я вполне сознаю, что характер и свойства совершеннаго мною деяния и мое отношение к нему не дают мне ни права, ни нравственнаго основания обращаться к Вашему Величеству с просьбой о снисхождении в видах облегчения моей участи. Но у меня есть мать, здоровье которой сильно пошатнулось в последние дни, и исполнение надо мною смертнаго приговора подвергнет ея жизнь самой серьезной опасности. Во имя моей матери и малолетних братьев и сестер, которые, не имея отца, находят в ней свою единственную опору, я решаюсь просить Ваше Величество о замене мне смертной казни каким-либо иным наказанием.

Это снисхождение возвратит силы и здоровье моей матери и вернет ее семье, для которой ея жизнь так драгоценна, а меня избавит от мучительнаго сознания, что я буду причиною смерти моей матери и несчастья всей моей семьи.

Александр Ульянов»

[2] Когда незадолго до казни мать спросила у Саши о последнем его желании, тот попросил принести ему томик стихов Гейне.

Доктор Роберт! (с) 2007

Косточка (начало)

2007-02-27T18:58:56Z

Однажды Илье Николаевичу Ульянову пришла посылка от одного из его бывших учеников. На крышке значилось: «Город Симбирск. И. Н. Ульянову, с глубоким уважением и благодарностью, от Н. А. Неклюдова». Неклюдов был одним из ближайших учеников Ильи Николаевича.

Когда вскрыли коробку, приподняли крышку, в посылке оказались – что бы вы думали? – вишни! Было это зимой, в Рождественский Сочельник, а морозы в Симбирске в это время такие крепкие, что никаких вишень нет и быть не может. А тут посылка издалека пришла, из южных стран, и в ней - сочныя, спелыя ягоды. Вот Илья Николаевич обрадовался-то! Часть вишень, правда, попортилась в дороге – кое-где подморозило, кое-что оказалось раздавлено, но всё же другая их часть осталась цела.

Решили вишни не сейчас съесть, а завтра – в самый день праздника. Мария Александровна сочла все ягоды – чтобы поделить поровну между детьми – и положила их в плошку. А плошку на стол поставила, и прикрыла марлей, и ягоды трогать запретила.

Старший брат Володи - Саша - очень любил вишни. Очень ему хотелось их поскорее попробовать. Он всё ходил вокруг плошки и заглядывал под марлю. Смотрел на эти вишни, вдыхал их аромат... Остальным детям тоже нетерпелось попробовать вишень, но они не смели. Даже старались не подходить к плошке, чтобы нечаянно не соблазниться. А Саша то и дело приподнимал марлю и смотрел на ягоды. И вот наконец он не выдержал, одну вишню взял и откусил кусочек. А потом ещё один, и ещё. А потом и совсем всю её съел. Очень было вкусно. И никто из детей этого не видел, кроме Володи. Так уж вышло, что Володя это случайно увидел – как Саша вишню съел. Съел одну ягоду, и после этого уже к плошке не подходил - лёг спать.

На следующий день, в Рождество, сели за стол обедать. Когда пообедали, Илья Николаевич сказал:

- Ну, а теперь давайте есть вишни!

Мария Александровна сняла марлю с плошки и стала каждому по очереди, по одной ягодке, раздавать. Всем детям, мужу и себе. Должно было всем поровну достаться, а тут оказалось, что одной вишни недостаёт – съел кто-то уже.

- Дети, кто съел одну вишню?

Дети притихли, но не ответил никто. Все промолчали, и Саша тоже.

- Это ничего, что кто-то вишню съел, - помолчав, сказал Илья Николаевич. – Плохо только, что если кто не знает, как эти вишни надо есть, и косточку проглотит - то непременно умрёт. И даже, если не проглотит косточку, то всё равно умереть может, потому что косточки эти несут смерть.

Тут маленький Володя испугался за Сашу, побледнел, а потом и заплакал. Все сразу на него подумали – что это он, Володя, вишню съел. И посмотрели на него, ожидая, что он признается. Но Володя не признавался, а только плакал.

- Ну, раз никто вишню не брал, давайте тогда играть в крикет, - предложил Илья Николаевич. Он надеялся, что Володя через некоторое время одумается и сам во всём признается. А давление на него оказывать не хотел.

Стали играть. Но Володе совсем весело не было. Он всё думал и думал об этой косточке и о том, что теперь Саша может умереть. А выдать брата он, конечно, не мог – потому что знал, что нехорошо ябедничать. Володя надеялся, что вот сейчас они поиграют, и Саша разскажет, что это он вишню съел, и всем опять станет хорошо и весело. Но кончили играть, а старший брат ни в чём не признавался.

Между тем стемнело, день подошёл к концу.

- Что ж, пора и спать ложиться, - сказала Мария Александровна. – Дети, никто из вас ничего не хочет нам с отцом сказать?

Маленький Володя думал, что сейчас Саша всё разскажет, но брат опять промолчал.

Легли спать. Когда дети заснули, мама вошла потихоньку в комнату к Володе и присела на кровать. Володя не спал.

- Володечка, если это ты съел вишню, так скажи. Мы с отцом тебя ругать не будем, мы тебя уже простили. Ты только знай, что косточку глотать очень опасно. Это может привести к смерти. Мы позовем Доктора, и он тебя полечит.

- Мама, это не я. Я не ел косточки, - лицо Володи было в слезах.

- Кто же тогда? Если ты не ел вишни, кто же тогда съел?

Но Володя молчал. Выдать брата он не мог – так уж было заведено в семье Ильи Николаевича, что никогда никто не ябедничал.

- Я же сказал, что не ел вишни! Мама, неужели и ты мне не веришь?

- Верю, Володечка, верю, - успокоила Мария Александровна сына. – Но ты всё-таки подумай о том, что я тебе сказала. Признаться в совершённом проступке – это, конечно, трудно, но плохого в этом ничего нет. Наоборот даже, в этом есть проявление смелости и благородства. А ты ведь храбрый мальчик? Ну всё, спи.

И маленький Володя остался лежать в кровати, в тёмной комнате; по лицу его катились слёзы. Даже его родная мама не верила ему.

Вообще, когда Владимир Ильич был маленький, ему почему-то никто никогда не верил. Несмотря на то, что он всегда говорил только правду, и никогда не врал.

Вот и теперь, лёжа в постели, ему вспоминался один случай.

Барчуки в гимназии хвастались между собой, у кого из них больше слуг. Один имел только домашнего слугу, у другого был свой личный, ещё у кого-то было двое или даже целых трое слуг. Они приводили барчуков в гимназию, те разваливались в креслах, а слуги их раздевали, снимали с них сапоги. А после занятий застёгивали пальто, завязывали шнурки на ботинках. И ранцы с учебниками, конечно же, тоже везде за ними носили. А Володя всегда всё делал сам. И разувался, и шнурки на ботинках завязывал самостоятельно. Сыновья богатеев видели это и подтрунивали над Владимиром Ильичём.

- А что, Ульянов, у тебя есть слуги? Вот у меня их трое, а у тебя сколько?

- Десять! – нашёлся Володя. Он, конечно же, имел ввиду десять своих пальцев рук, которые служили ему верой и правдой. Были у него и другие «слуги»: ясная голова, острый ум, цепкая память...

- Десять? Вы слышали – у Ульянова десять слуг!? Ха-ха-ха! Ну и где ж они? Чего-то их не видно! – и барчуки принимались гоготать – грубо и развязно.

Володя сжал кулаки и хотел было наказать обидчиков, но сдержался. «Не теперь; не пришло пока ещё время; после» - подумал он.

Подобные случаи происходили не так уж редко. Но одно дело - недалёкие, туповатые сынки уральских богатеев, и совсем другое – когда собственная мама родному сыну не верит.

Володя всё думал, что же теперь сделается с Сашей. Что, если косточка прорастёт у брата в животе? И отчего папа сказал, что косточки эти несут смерть? Мысли эти не давали ему покоя. Володя всю ночь ворочался в постели, и заснул лишь под утро.

На следующий день о косточке никто, как будто, уже не вспоминал. По крайней мере, вслух ничего об этом не говорилось. Но Володя чувствовал, что здесь что-то не то. То он ловил на себе укоризненный взгляд мамы. А то слышал папин тяжёлый вздох. «Уж лучше отругали бы за эту косточку, выпороли б даже» - думал Володя. Он уже было собрался оговорить себя – лишь бы не находиться постоянно под унизительным подозрением, не испытывать молчаливаго давления. Но потом прошла неделя, другая, и как-то этот случай стал постепенно забываться. В конце концов, ведь Володя не брал без спросу вишню, и он не должен был чувствовать на себе вину. А нарочно ему никто про косточку не напоминал – у Ильи Николаевича в семье было так принято, что каждый провинившийся сам должен был осознать свою неправоту и сам же повиниться в своём проступке.

Единственно что, так это то, что Володю безпокоило, что теперь будет с Сашей. Но с Сашей, как будто, ничего и не происходило.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

* * *

Доктор Роберт! (с) 2007

Ленин и дети

2007-01-20T08:05:02Z

Владимир Ильич Ленин любил детей. И не вообще на словах любил, а на деле. Всякий раз в кармане у Владимира Ильича лежала для детей конфетка, или леденец, или, на крайний случай – краюшка хлеба. И всегда Ленин старался порадовать детей, чем мог. Конечно, любовь не в конфетках заключается, хотя и это тоже бывает важным. Но конфетку любой дурак может подарить, а Ленин жизнь свою готов был отдать за детей. И отдавал. Вот сейчас я вам разскажу, как Ленин ценой своей жизни спас от смерти маленькую девочку.

Две девочки пошли как-то с корзинками в лес за грибами. Девочки эти были сёстры: одна постарше, а другая – помладше. Младшую звали Машей. Набравши грибов, пошли сёстры домой. Старшая сестра намаялась с младшей за весь день, устала, ей домой поскорее хотелось. Так что она немножко вперёд ушла – дом-то недалеко был. А младшая едва поспевала за ней. И случилось им переходить через железную дорогу. И вот Маша запнулась ножкой за рельсу и упала, и грибы из корзинки все повысыпались. Стала она на коленках ползать, грибы собирать. А тут поезд идёт. Поезд в те времена не такой был, как теперь, а паровоз. И вот этот паровоз с вагонами приближался всё ближе и ближе, а Маша грибы всё никак не могла собрать. Один гриб положит в лукошко, а два из него выпрыгнут. Она их обратно, а другие грибы разбегаются в разныя стороны.

Старшая сестра заметила приближающийся состав и стала кричать младшей, чтобы та грибы бросила, а сама скорей с путей ушла. Кричать, и платочком белым махать. А младшая сестра думала, что старшая ей велит грибы все до одного поскорее обратно в корзинку собрать. Стала она по рельсам, по шпалам ползать, да грибы руками хватать; а поезд всё ближе и ближе.

И вот я смотрю, и вижу: идёт по тропинке мужчина – невысокаго роста, с бородкой рыжеватой, на нём чёрные лакированные ботинки, костюм-тройка, из сюртука цепочка часовая свисает, на лацкане ленточка красная, а на голове – кепка. Это был он. Ленин! Я его, хоть прежде никогда и не видал – сразу узнал.

Как только Ленин увидел девочку, он тотчас ускорил шаг, и побежал даже. Подбежал, и вытаскивает из кармана леденец – петушка на палочке. Петушок в лучах солнца сверкает – светится, словно янтарь.

– Девочка, а девочка! Хочешь леденец?

Маше мама запретила от чужих дядей угощения принимать, но тут она про этот запрет забыла, да и про грибы тоже. Это сейчас можно в магазин пойти и леденцов целую коробку купить, а тогда всё совсем по-другому было. Потому что происходило это при царизме, ещё до Революции. И тогда, во-первых, леденцов было мало, а во-вторых – купить их мог далеко не каждый. Барчуки – дети купцов, дворян, помещиков, попов и прочих богачей – те могли хоть каждый день леденцы глотать. А вот крестьянския дети, или дети рабочих, батраков – те, даже, бывало, леденцов этих и не пробовали. Потому что, чтобы такой леденец попробовать, их родителям нужно было много дней и ночей на заводах, фабриках или в поле – работать. На хлеб-то не всегда хватало – не то что на леденцы.

А Маша была из бедной семьи и, конечно, ей попробовать леденец очень хотелось. И поэтому она уже ручку свою протянула, чтобы Владимир Ильич мог её угостить. Но Ленин леденец назад отстранил слегка:

– Девочка, а ты знаешь, кто я? Вот скажи – как меня зовут? Узнаёшь меня? – и кепку на голове поправил.

Конечно, маленькая Маша не могла знать, что перед ней Ленин – великий вождь рабочих и крестьян. Это было ей неведомо; да и вообще о Ленине в те годы мало кто знал. Так что она растерялась и не знала, что и сказать.

И вот тут вдруг оказалось, что Ленин, стоя на рельсах, ногой в стрелку попал, а она взяла и перевелась, и Ленину ногу защемила. В то время, вообще-то, стрелки вручную стрелочник переводил, а те, что переводятся на разстоянии – только-только появляться начали. Их, в случае нужды, тоже можно было с помощью рычага перевести, но если человек в такую стрелку попадал, то до рычага этого он дотянуться не мог. Тем более – Ленин был ростом не очень велик, и руки у него были небольшой длины.

А поезд всё ближе и ближе подходил – разстояние сокращалось. Машинист увидел, что на пути что-то неладное творится, и стал свистеть что есть мочи. А потом и гудок паровозный дал.

Я всё это видел и за Владимира Ильича очень переживал. Он, конечно, леденец в карман обратно скорее засунул, а сам стал из стрелки ногу в ботинке вытягивать. Небось ботинок-то важней леденца? То-то и оно. Но ботинок этот у Владимира Ильича крепко застрял. Девочка корзинку схватила, грибы уж не стала собирать, а бросилась скорее прочь с железнодорожных путей. Всё-таки она вовремя приближающийся состав заметила.

Стал Ленин ногу дёргать и так и эдак – ничего не получается: стрелка крепко держит. Он и руками её пытался разжать, и в землю другой ногой упирался изо всех сил – всё без толку. Уж он и лоб морщил, и кряхтел – ничего не помогло.

Машинист понял, что надо состав срочно остановить, и на тормоз нажал. Но поезд сразу так просто не остановишь – он ещё какое-то разстояние всё равно должен пройти, прежде чем остановиться. Хоть даже у него колёса и не крутятся, а он по рельсам продолжает ещё скользить некоторое время.

И вот Ленин застрял на рельсах – ни туда и ни сюда, а поезд прямо на него движется. Из–под колёс искры сыплются, гудит вовсю, паром свищет – но остановиться не может, несётся во весь опор. Машинист весь побелел, покрылся капельками пота. Владимир Ильич и так, и сяк мечется – никак не может освободиться из силков. Я уже думаю: ну всё, вот и конец. Будем так и дальше на буржуев спину гнуть, как раньше всю жизнь гнули. И представляю, как паровоз Владимира Ильича сейчас задавит, и что от него останется. А что может от него остаться? Да ничего – мокрое место! И вот так я остолбенел, что не догадался к Владимиру Ильичу скорее на помощь поспешить и самому, своими руками, стрелку перевести.

– Вот ведь, чёрт! Это что ж за безобразие?! – Ленин был недоволен. – Проклятая буржуазия, чёрт бы её побрал... Дьявольщина!

И вот, в последний миг, когда уже грохочущий паровоз, словно ураган, налетел на Владимира Ильича и должен был через мгновение подмять его под себя и разбить в лепёшку, Владимир Ильич натянул на голову свою покрепче кепку, из последних сил, громадным усилием воли напряг свой могучий интеллект, хитро прищурился и – вырвался-таки из западни! Только ботинок его остался между рельсами.

Со страшным скрежетом, сыпля искрами и шипя струями пара, состав промчался мимо нас, не имея никакой возможности остановиться. Но Ленин был уже в безопасности.

– Владимир Ильич, Вы целы? – я никак не мог оправиться от увиденнаго.

– Я-то цел, а вот ботинка жалко! – Ленин был сердит. – Хороший был ботинок, совсем новый! А теперь придётся опять идти к сапожнику.

– Ничего, Владимир Ильич, у меня дома как раз такой ботинок есть – я Вам его подарю. Главное, что Вы сами целы и невредимы, живы и здоровы.

– Ну, раз так, пойдёмте скорее к Вам домой.

Вот так я и познакомился с Лениным.

А девочка Маша потом выросла и вступила в революционную партию большевиков, в черезвычайную комиссию. Ей выдали маузер и кожаную куртку. И уже не старшая сестра ей, а она сестрою своей командовала. И сестра её слушалась – потому что знала, что так будет лучше. А если бы не слушалась, то было бы ей хуже.

Ну вот и всё. Много ещё мужественных поступков и великих подвигов совершил Владимир Ильич, но об этом узнаем уже из других историй.

(с) Доктор Роберт! 2006